В рижской печати вопрос о возможной войне даже не ставился и не публиковались какие-либо материалы, которые предупреждали бы население о грозящей опасности, как будто больше не существовало фашизма и агрессивного нацистского режима, хотя в Риге тогда уже было немало людей, бежавших из Австрии и других европейских стран от немецкой оккупации. Что же касается меня и моего круга родных и друзей, то мы тогда еще высказывались весьма откровенно, не зная, что при советской власти надо держать язык за зубами, и что не всеми впечатлениями можно делиться с кем попало. Это станет очевидным лишь значительно позже, после войны.
Пока что, в начале 1941 года, я сталкивалась в Риге с различными мнениями и настроениями, часто диаметрально противоположными. Одни проклинали советскую власть и проводившуюся национализацию, в результате которой владельцы лишались не только своего имущества, но и работы, средств к существованию, хотя кое-кто еще оставался в своем предприятии в качестве сотрудника.
Но в Риге еще было немало людей, питавших надежду на более свободную жизнь после устранения от власти Карлиса Улманиса. Они воспринимали арест и депортацию Улманиса и ряда членов его правительства после присоединения Латвии к Советскому Союзу как неизбежное развитие событий, хотя это могло уже служить предвестником будущих массовых арестов и депортаций без суда и следствия. В июне 1941 года, за считанные дни до начала войны, из Латвии было депортировано в Сибирь более 14-ти тысяч ни в чем не повинных людей, целыми семьями, среди них около 1800 евреев.
Но до этого еще оставалось пять месяцев. Среди тех, кто радовался появившейся возможности активно участвовать в политической жизни Латвии, были освобожденные из тюрем политические заключенные и бывшие подпольщики. Некоторые из них уже занимали ответственные посты, как тот директор мебельного предприятия, бывший рабочий, который принял меня на работу счетоводом, хотя у меня не было ни специальных знаний, ни опыта. Может быть поэтому, а также потому, что я владела немецким языком, он вскоре направил меня в одну из комиссий по репатриации балтийских немцев.
Еще в октябре 1939 года, когда советское правительство навязало прибалтийским государствам – Литве, Латвии и Эстонии договор о строительстве советских военных баз на территории этих стран (в Латвии предусматривались три базы, в том числе в Лиепае), немецкое правительство информировало своих послов в Прибалтике о своем решении репатриировать балтийских немцев. Для этой цели было создано специальное акционерное общество (Umsiedlungs-Treuhand-Aktiengesellschaft), которое проводило работы по погрузке имущества балтийских немцев и их переселению в Германию. На то имущество, которое должно было оставаться (недвижимость, предприятия и другая собственность), составлялись списки, по которым владельцы должны были получить определенную компенсацию.
Когда я вернулась в Ригу, эта работа шла полным ходом, и в одну из комиссий, занимавшихся этим делом, попала я по распоряжению своего директора, в свою очередь выполнявшего распоряжение вышестоящего начальства. Это тоже было характерной особенностью национализации – вместо одного руководителя появилась цепочка связанных между собой начальников, и каждый давил на нижестоящего, давая ему указания.
Комиссия по репатриации состояла из трех человек – немецкого представителя и двух местных уполномоченных, представлявших финансовые ведомства и городские власти. Я не помню, кого я там представляла, но занималась я тем, что под диктовку составляла списки имущества соответствующих немецких семей. В связи с этим я оказывалась в самых разных домах: богатых, среднего достатка и бедных, и сталкивалась с самыми разными настроениями, от радости до настороженности и грусти. Молодые немцы чаще всего рвались в Германию, старики же с трудом расставались с накопленным имуществом и привычными условиями жизни.
Подавляющее большинство балтийских немцев никогда не проживало в Германии. В Прибалтике их предки жили многими поколениями, переняв обычаи местного населения. Даже произношение немецкого языка отличало их от жителей Восточной Пруссии или других областей Германии.
Очень ярко запомнилось мне одно посещение немецкой семьи – пожилой супружеской пары, жившей в двухкомнатной квартире на улице Дзирнаву. Это была относительно бедная семья, по-видимому, социал-демократы. Вместо портретов предков на стене столовой висели большие портреты Карла Маркса и Августа Бебеля, одного из основателей и самого популярного лидера германской социал-демократической партии до его смерти в 1913 году. Его книга «Женщина и социализм» была переведена на многие языки и попалась мне на глаза, когда я рылась на полках лиепайской библиотеки.
