Больно, хотя падением с небес на землю это нельзя назвать, потому что я ждала подвоха. Но все равно сильно расстроилась из-за мрачного и как будто отсутствующего выражения лица Данила, с которым он вел машину всю поездку вплоть до самого моего дома. Лиза права, он может быть невыносим. И последние полчаса я изо всех сил сдерживаю растущую обиду. Обдумываю, что скажу ему на прощание и как хлопну дверцей машины. Только судьба все решает за меня.
Во дворе мы встречаем мою бабушку с пакетами овощей весом вдвое больше нее, которые она, как муравей, тащит с новогодней ярмарки в двадцати минутах отсюда (магазинные ей, видимо, не подходят). А устраивать сцены при ней как-то неловко. Поэтому я бросаю Данилу нелепое «пока», а он в ответ на бабушкино приглашение на обед помогает поднять тяжести наверх, извиняется, что сейчас занят, но обещает с удовольствием пообедать у нас в следующий раз. Интересно, это когда?
– Я тебя наберу, – последнее, что слышу от Данила, переступая порог квартиры. А когда, выдержав секундную паузу, оборачиваюсь, он уже сбегает по лестнице вниз.
– Какой жених у тебя, Лялечка. А высокий какой! С дедом бы его познакомить.
Внимание по щелчку переключается на бабушку. Я снова ежусь, когда она говорит про деда в настоящем времени. Иногда она как будто стала забывать, что его нет, хотя проблем с памятью у нее не замечала: до сих пор припоминает мне свою любимую чашку из советского сервиза производства какого-то Ленинградского фарфорового завода, которую я разбила.
Я наблюдаю за ней. Как она кокетливо поправляет прическу – у нее не по годам длинные, с проседью, волосы до пояса, затянутые в толстую косу. Улыбается мне, будто мы с ней делим большой секрет. Теребит меня за щеку, как маленькую, а потом начинает ругать городские рынки и продавцов, каждый из которых пытался ее надуть. И уже звучит так привычно и нормально, что я отпускаю тревогу. Тем более у меня есть и другие поводы пострадать. Ну хотя бы потому, что моя вчерашняя сказка превратилась в тыкву, а принц как-то не спешит увозить меня на белоснежном коне в наш совместный счастливый финал.
Разувшись, я плетусь в зал с одной мыслью – упасть на диван и не вставать хотя бы день. Правда, моим планам снова не суждено сбыться, потому что папу все так же насильно и неожиданно для него отправили в отпуск, а в доме по всему стояку, кроме нашего участка, из-за мороза снова прорвало трубы. В который раз.
– Нам-то ничего, но, пока ремонтировать будут у соседей, возможно, все праздники не будет воды. – Так мама объясняет, почему мы всей семьей дружно едем к бабушке и отказы не принимаются.
А я задумываюсь… Деревня далеко. Там тихо и спокойно. А еще плохо ловит телефон, к которому постоянно тянутся руки, чтобы написать, покричать, тысячу раз спросить… В общем, мне подходит.
– Хорошо, – так легко соглашаюсь я, что удивляется даже мама.
Вета, завалившись на диван вперед меня, начинает ныть, что я предательница. Мол, она рассчитывала, что я уговорю родителей остаться в городе, где после Нового года с Розой у нее завелась какая-то очередная новая любовь. Мычит недовольно в подушку, чтобы я передумала. Не пойму только, умоляет меня или это угрозы.
– Тебе шестнадцать, ты едешь с нами. – Маму не переубедить. – Тебя потом днем с огнем не сыщешь. И откуда ты такая у нас?
Она уходит на кухню собрать пирожки в дорогу, причитая о том, что девочки, то есть мы, никогда такими не были. Эх, знала бы мама, что я делала этой ночью, так бы уверенно не утверждала.
– Тебе же всегда нравилось в деревне на праздниках.
Без сил опускаюсь на диван, а Вета успевает в последний момент убрать ноги, чтобы я их не придавила. Значит, страдания изображает.
– Мне было десять, – не оборачиваясь, говорит она.
А мне двенадцать. Мы переодевались в смешные костюмы и ходили колядовать в ночь перед Рождеством. Устраивали праздничные ужины, гадали на воске и бросали башмаки через плечо. Правда, Вета всегда бесилась, что носок ее сапога указывал на дом, а это значило, что она еще год просидит несосватанной.
– Было весело, – с грустью выдаю я.
– Ага, и летом тоже. Особенно воровать вишню у деда Вовы.
Вспоминаю, как они с соседским мальчишкой целую вечность из принципа терроризировали Владимира Ивановича, который сам обожал гонять их на тракторе по полю.
– О ваших с Мишей проделках до сих пор ходят легенды.
Мы смеемся, как будто вместе вспоминая, что в последний раз ему прилетело из рогатки деда Вовы прямо в пятую точку. Так уж вышло, что Миша всегда защищал Вету, как рыцарь, и отхватывал за нее.
– Спрашивал он про тебя, – добивает вездесущая ба, проходя мимо в направлении кухни. – Нравишься ты ему с горшка.
– А он мне нет!
Мадам садится, не отпуская подушку, гордо задирает подбородок и смахивает назад каре, будто длинную шевелюру. Ох, по ней плачут все награды и кинопремии за лучшую игру.
– Нравился, пока не отказался поступать в институт в городе, – шепчу я так, чтобы слышала только она, а Вета сразу шикает на меня. И молчит, думая, скорее всего, о том же, о чем и я.
