Они с Мишей были грозой всей деревни – даже коровы обходили их стороной, когда эти двое шагали по полю под руку. И по деревьям лазать научились вместе, и целоваться на сеновале, откуда их вилами прогоняли не раз. До прошлого лета, когда Миша, окончив школу, не переехал в город, как они с Ветой мечтали, а остался помогать отцу-фермеру, который слег после инсульта. Вета ему это не простила: она планировала совсем другую жизнь. И хотя очень любила Мишиного папу и от всей души желала ему выздоровления, принять выбор друга не сумела: жить в деревне было не по ней. На этом, собственно, их история и могла закончиться, но почему-то мне не верилось в это.
– Он, кстати, вымахал. С отцом работает, такой крепкий стал!
Бабуля снова появляется в комнате так внезапно. Любительница мужского пола! Эх, деду за ней, видимо, нужен был глаз да глаз. Она, конечно, всегда была такой тонкой, миниатюрной и яркой. Это сейчас стала крохотной и почти незаметной, согнувшись под весом прожитых лет.
– Семен, – это Мишин папа, – наконец ходить стал, тренируется. Лечился в Москве, там его быстро на ноги поставили, не то что у нас. Только голос до сих пор хрипит. Ну, и силы, конечно, уже не те. Без Мишки-то и не справился бы – он на него все хозяйство оставил. Но мальчишка молодец, одобряю. Так что, мы едем или нет? Встаем, встаем!
Ба сгоняет Вету с дивана, чтобы шла собираться. Та подчеркнуто ворчит, что никуда не поедет, мол, и не уговаривайте, а сама по стеночке крадется в спальню сложить рюкзак «на всякий случай». Там, по всей видимости, застает обнимающихся Риту с Пашкой и очень громко и требовательно просит выколоть ей глаза. Эти двое, чтобы отвлечь внимание от себя, соглашаются ехать, даже не понимая куда. Мама уже велит папе спускать потихоньку баулы, которые приготовила с собой, а я… я наблюдаю за разворачивающимися событиями с невозмутимым спокойствием. Все так быстро и неожиданно, но ведь по факту меня ничего и не держит в городе? В кафе по договоренности с хозяйкой я до конца января не выхожу, потому что сдаю сессию. Готовиться к ней я могу где угодно – только конспекты и телефон захватить. Кстати, о телефоне!
Ставлю его на зарядку, пока все вокруг суетятся и громят дом. Когда телефон включается, мне сыплются сообщения от Лизы, которая не меньше десяти раз спрашивает, как мы с Даней вообще добрались и все ли у нас хорошо, потому что с виду казалось, что нет. В последних двух, не получив ответа, она болтает сама с собой, устроив целое расследование в стиле «кто разозлил Данила Романова». Но, по ее словам, их мама молчит как рыба, папа отшучивается, а Даня не берет трубку, поэтому она теряется в догадках, что же на самом деле произошло. Я пишу ей, что «все хорошо», и блокирую экран. Не хочу сейчас говорить об этом. Не злюсь на нее, но… ладно, глупо, но злюсь, потому что она продолжит обниматься с Тимом в сказочном загородном доме, пока я собираюсь уехать на электричке далеко-далеко от Романова. И только думаю о нем, как телефон загорается еще одним входящим – от него.
«За победу в конкурсе не переживай, все будет».
И это все? Самое важное, что ли? Со злостью швыряю телефон в рюкзак, чтобы не перезвонить в ту же секунду и не накричать на него, но сдерживаюсь. Что это вообще должно значить? Он поговорит с мамой, папой, остальными членами жюри и преподнесет мне приз на блюдечке? А со мной он говорить не хочет, значит? Объясниться, например, в какую такую Канаду намылился?!
Через два часа я уже наблюдаю из окна электрички, как городской вокзал становится размытой точкой вдали. Что написать Данилу – так и не придумала. Решила ничего не отвечать. Но когда сеть начинает пропадать, о чем с ужасом сообщает дрожащим голосом Вета, не отлипающая от экрана, мои ладони становятся влажными, а руки так и тянутся к рюкзаку. Скоро я сдаюсь и пишу ему, что уехала – коротко и ясно, без пояснений и недомолвок. Смахиваю чат вверх и теперь точно прячу телефон подальше, чтобы не настрочить следом еще десять дурацких посланий шаловливыми пальчиками. Некстати вспоминаю, что ничего не сказала Лизе об отъезде в деревню, но ей, наверное, будет не до меня, да и братишка, если что, сообщит, что я не пропала без вести.
Оглядываюсь на свою галдящую семью: Вета толкается с Ритой, которая закинула на Пашу ноги, папа пытается дремать – никак не выспится после череды ночных смен – прямо под споры мамы с бабушкой о том, курицу добавлять в оливье или колбасу, которую мама купила. Одно и то же каждый год, они сталкиваются лбами и до последнего не уступают друг другу. Кто на этот раз победит, не знаю, но я с удовольствием лопаю их кулинарные шедевры в любом виде и молчу о том, что в оригинальном рецепте девятнадцатого века вообще использовали телячий язык.
После электрички мы садимся в автобус, а от автобусной остановки еще десять минут тащимся пешком по морозу. Не холодно – мы снаряжены, как в поход на Северный полюс, – но долго. Мне хочется лечь и уснуть, потому что все тело ломит и сил нет, как у разряженного телефона. После всего.
