– Вас всех специально в честь цветов назвали? – Лиза ослепляет улыбкой Лёву, которого катает на коленях. Она везет парня в лес за орехами и вот-вот уронит в ямку под его бурные аплодисменты пухлыми ладошками. – Красиво так: Лилия, Роза, Маргарита… а Вета?
– Виолетта, – поясняю я. – Виола – это…
– Фиалка, точно!
Лёва копирует выражение Лизиного лица, открывает рот и следом, пуская слюнявые пузыри, заливается восторженным смехом, когда в комнату забегает вечно спешащая Роза. Она в считаные минуты собирает бандита и, расцеловав Лизу в обе щеки, прощается «до новых встреч». Мало́й устраивает душераздирающую, достойную «Оскара» сцену расставания с новой любимой подружкой. И пока мы все танцуем ритуальные танцы, чтобы его усмирить, на крики прибегает мама в фартуке и даже Рита высовывает из комнаты нос.
– Лиза, ты пойдешь в ванную? – проходя мимо со свежим полотенцем в руках, спрашивает Вета милым, заискивающим тоном, которым обычно просит отпустить ее на очередную тусовку, прежде чем получит отказ и начнет орать во все горло.
– Иди первая, я Лилю подожду, – отвечает Романова и, гримасничая, машет Лёве, который забывает про слезы, как только она показывает ему язык.
Что ж, Лиза очаровала всю мою семью. Кто бы сомневался, что ей это удастся. Но какое же я испытываю облегчение оттого, что сама Лиза не бежит из нашего сумасшедшего дома сломя голову. С девочками они сошлись на теме «Поттера», каких-то модных сериалов и подшучиваний надо мной. Лизе, кстати, очень понравилось, что дома меня иногда зовут Лялей, но я угрожала ей физической расправой, если она вспомнит об этом в универе. Розу Лиза просто выслушала: у нас это не сильно практикуется, особенно тяжело с ее последними псевдопсихологическими закидонами о личностном росте, поэтому Романова автоматом попала к сестре в любимчики. Лёва… тот с первого взгляда влюбился в Лизу и ее длинные пышные волосы, которые мял, дергал, жевал и все в таком духе. И даже Дукалис удостоил ее вниманием, хорошенько обнюхав.
– Я жду вас всех на кухне, – проводив Розу с мелким и снимая испачканный мукой фартук, говорит мама.
У нее даже щека в муке, и мне немного неловко. Уверена, в идеальном семействе Романовых вряд ли практикуют свежеиспеченные пирожки и слойки с утра пораньше.
– Там мама предлагает позавтракать, – говорю тихо, чтобы у нас была возможность сбежать.
– Да, конечно. Мне вообще-то обещали фирменную шарлотку.
Лиза соглашается из вежливости? Не может же она быть таким добрым и светлым человеком? Таких не существует.
– Вам чай или кофе? – кричит мама с кухни.
– Зеленый чай! – вопит из ванной комнаты Вета.
– Не тебя спрашивают! – отвечаю ей.
Лиза улыбается и громко просит кофе.
– У нас только растворимый, – шепчу я, чтобы ей потом не пришлось отказываться.
– И ладно, все лучше, чем та мерзкая жижа из кофемашины в нашей столовой. Не знаю, как Тима ее пьет. – Теперь при каждом упоминании его имени она ловит мой взгляд и краснеет.
Спустя полчаса, запрыгнув в привычную блузку с кардиганом и простые брюки, я надеваю теплую куртку под цвет помады, которой сегодня не накрасила губы, и мы убегаем на пары. В дверях встречаем папу: он только вернулся со смены. Я быстро знакомлю его с Лизой, целую в щеку и, обувшись, протискиваюсь мимо на выход. Он что-то без остановки рассказывает нам вслед про капремонт дома, какой-то субботник, но я все еще на стрессе и обещаю в обязательном порядке выслушать его вечером.
– У тебя замечательная семья, – выйдя на улицу и на ходу доедая мамины яблочные слойки, говорит Лиза.
Я оглядываюсь на строительные леса и защитную фасадную сетку, которой, оказывается, обтянуты по периметру все три дома на нашей улице – что-то новенькое, об этом говорил папа? А потом тихо угукаю и киваю. С трудом могу поверить, что ей и правда так уж понравилось ночевать у нас на скрипучем и не очень-то рассчитанном на двоих диване с продавленным посередине за долгие годы службы матрасом. Когда постоянно кто-то ходил мимо даже ночью, а через щели в окнах, десятки раз заклеенные скотчем, были слышны завывания ветра.
– Уверена, как и ваша, – отвечаю сдержанно.
– Ага, как же, – усмехается она, еще не прожевав.
– Ну, у всех свои тараканы…
– Тогда у нас дома мадагаскарские.
Кажется, ей самой заходит собственная шутка. Она смеется с набитым ртом, пока доедает булку. А после выкидывает целлофановый пакет, в который та была завернута, в импровизированную мусорку по дороге – просто сгруженные в большую кучу коробки, до которых никак не доедет «Чистый город». Не знаю, продолжит ли она…
– Отец первый, кто начал дразнить меня, когда я поправилась. Он звал меня пончиком, пухликом, коровкой и вроде бы в шутку всегда говорил что-то типа «кто, если не я, скажет тебе правду». Мама не выгнала Савельева после… ну, ты поняла, хотя я об этом тайно мечтала. Она отдала ему твое бюджетное место, потому что хотела замять скандал, который бы плохо сказался на ее репутации. Еще у меня есть брат…
– Данил – хороший брат, – почему-то заступаюсь за него.
