Она показывает мне страницу Веты с фотографией моих цветов и подписью про щедрого парня любимой (оказывается) сестры. Так еще и постскриптум жирно намекает, мол, кто бы ей букет подарил. Ох, Вета-Вета.
– Это круто, потому что не в стиле Дани. Ведь романтиком его вряд ли можно назвать, а тут… – Она улыбается, глядя на фото. – Он, по-моему, даже маме ни разу цветов не дарил. Не помню по крайней мере. Не то чтобы он плох во всех этих делах, – тут же спешит оправдать брата, – просто другой. Он скорее всегда спросит, что нужно, или денег скинет. Я заранее заказываю у Дани подарки, чтобы облегчить жизнь и себе, и ему. Сам он, кстати, вечно отмахивается, говорит, что ничего не нужно для него покупать. А извиняется за что? – кивает Лиза на экран с открытой перепиской, прямо перед тем как тот гаснет.
Я вспоминаю, как Данил не мог надышаться мной, и снова краснею.
– Да так, ничего особенного. Как там родители Тима? Уехали?
– Переводишь тему, но да. Слава богу, все обошлось. Вроде бы.
Лиза нервно теребит лямки джинсового комбинезона, глядя куда-то сквозь меня, а я наклоняюсь к ней ближе, чтобы тихонько спросить:
– У вас что-то было?
– Нет! – слишком резко отвечает Лиза. Вижу панику в ее глазах; лишь проморгавшись, она выдыхает и уже спокойнее говорит: – Нет. Его родители, они такие… везде они, короче. Я не шучу! За мной следили, как за обезьянкой в зоопарке. Не могу сказать, что они плохие. Нет, конечно, хорошие, но… в общем, их было слишком много. До сих пор голова гудит от бесконечных рассказов, как и кто у них живет. И как мы должны жить. И как вся страна должна…
– А ночевали вы как? Я имею в виду, с Тимом.
На выходных мы толком не общались, так как обе были слишком заняты, поэтому, пока есть время (профессор оценивает работы наших однокурсников и допускает к просмотрам уже с комиссией), наверстываем как можем.
– Вместе спали или…
– Да ты что! Его мама за сердце начала хвататься после одного только намека, что мы при них ляжем в одной комнате. И неважно, что мы вроде как живем вместе. Говорю же, странные они. А потом еще раз десять просили, чтобы мы с ребеночком, – это она уже одними губами произносит, еще и оглядывается по сторонам, – до свадьбы подождали.
У Лизы от этого разговора шея красными пятнами идет. Она смущена и, опустив голову, прячется за копной густых волос.
– Зато папа Тима был доволен, что мы… – бормочет себе под нос. – Ну, что он с девушкой. Мужиком называл, по плечу хлопал постоянно. Тим сказал, такие комплименты в их семье – что-то вроде ста наших баллов по просмотрам, которые набрать практически невозможно.
– Вау! – смеюсь искренне. Никогда не перестану удивляться людям.
– Ага, Тим спал на диване с Даней. Бедный.
Тим, а не брат. Забавно. Она складывает брови домиком, выглядит такой жалостливой. Как будто Тима есть из-за чего жалеть.
– Нормальный у вас диван.
Точно удобнее, чем мой.
– Да, но у Тима на кровати специальный ортопедический матрас – все привычно, полезно для спины. Он же вечно за компьютером скрюченный сидит. Тяжко, наверное, ему было без него…
И ничего, что у Данила вообще своя комната, которую оккупировали гости.
– Уверена, он справился.
Да Тим ради Лизы и на раскаленных углях бы спал. Что ему этот диван?
– Я подушку ему принесла его любимую, когда все уснули, – продолжает уже будто на автопилоте. – И покрывалом укрыла. А то мне отдал, лег без него. Сам же вечно мерзнет. Глупый, – добавляет она, мотая головой и кусая губы, чтобы спрятать улыбку.
Их забота друг о друге умиляет больше новорожденных щенят и слюнявого Лёвы с его первым словом, но я молчу. Лиза, кажется, и сама стала понимать, что Тим нравится ей гораздо сильнее, чем она думала. Осталось убедить ее, что это взаимно. И желательно, чтобы этим занялся сам Тим, а не я.
В следующую минуту мы прекращаем разговоры, потому что к нам подходит профессор с нечитаемым выражением лица и одним жестом требует представить ему полный отчет с комментариями. Хорошо, что у меня готовы все восемь работ: сложены по порядку и оформлены в паспарту (и это я не о хранителе ключей из «Форта Боярд», как до сих пор считает мой папа, а о специальных рамках из бумаги, которые я вырезала для каждой картины и клеила ночью). Сноб по очереди молча смотрит мои работы и время от времени машет рукой, чтобы показывала следующую. Кивает, что-то мычит, но куда-то в себя, потому что звуки непонятные. На каком языке он вообще говорит? Иногда ухмыляется брезгливо, будто удивлен, как я посмела притащить в его класс нечто столь ужасное, еще и делает пометки в журнале, которые я не могу разобрать.
– Дисциплина все же не ваш конек, но на первый раз не буду снимать баллы за пропуск, потому что работу вы предоставили в срок, – звучит наконец снисходительно, но мне главное – итог. – Идите, вешайтесь.
