И папа так явно выделяет слово «очень», что я сразу понимаю, о чем речь. Сейчас Романов как новый мужчина в компании будет подвергаться алкотестам. Папа с друзьями на праздниках и по особым поводам всегда собираются у дядь Сережи за гаражом. С маленькими стопками и домашней наливкой, которая убивает наповал с одного точного попадания. Как они все говорят, для настроения поддать, а после поют в этом самом настроении под окнами, пока баб Валя не выливает на них кастрюлю прокисшего компота из сухофруктов. Воняет потом на весь двор. Данил хмуро смотрит на моего папу, но соглашается. Я отпускаю его, но, когда довольный папа отворачивается, шепчу ему вслед:
– Что бы тебе ни предлагали, не пей.
– Ты меня пугаешь.
– Просто помни мой совет.
Не запоминает. Потому что через два часа мы с Ветой и Пашей усаживаем разомлевшего, краснощекого и сильно пьяненького Данила в такси, чтобы дальше с ним разбирался почти такой же Тим. Ничего, упадет на диван и уснет, а я не могу! Не могу находиться рядом с ним, потому что он слишком милый, распускает руки и постоянно нюхает меня.
– Дай еще разок затянуться тобой. – Ухватив за талию, он тянет меня за собой в салон автомобиля, щекочет носом мою шею и забирается горячими ладонями под куртку, а я пытаюсь вырваться из его тисков.
– Ему, может, навалять? – слышу голос Паши где-то рядом.
– Не, Лиля расстроится.
– Ромео, – зовет Данила таксист, – у тебя платного ожидания на три сотни накапало, поедем?
– Боже, езжай, Дань!
– Он как обожравшийся валерьянки кот, – умиляется Вета у меня за спиной.
– О нет, Сабрина наша под этой кошачьей наркотой по стенам и потолку подвесному носилась. Я не видел такого раньше…
Я, пытаясь не слушать парочку, отцепляюсь от Данила, как раз когда он говорит в полный голос, что ему понравилось спать со мной и он хочет еще.
– Даня хотя бы знает, чего он хочет, – хихикает, издеваясь, Вета.
– Брысь отсюда, – шиплю на нее.
– И хоть бы спасибо сказала.
Покрасневшая до корней волос, я наконец захлопываю пассажирскую дверь и торжественно клянусь, что отчитаю папу, но завтра. Так как он уже видит десятый сон. Иммунитет к собственному эликсиру он за все эти годы не выработал.
Машина трогается с места, но Даня все равно высовывается из окна и долго смотрит на меня ошалевшим взглядом, пока такси не исчезает за поворотом. И мы оба, кажется, понимаем, что что-то и правда происходит.
«Извини».
«За что?»
«Ничего не помню после второй рюмки, полный блэкаут. Твой папа определенно хотел меня убить».
Я в десятый раз перечитываю нашу с Данилом вчерашнюю переписку и не могу перестать улыбаться. Даже сейчас, в кабинете живописи, где мои работы ждут предварительного приговора профессора-сноба, кажется, будто чувствую аромат огромного букета, который Романов прислал мне в кафе. Дома я по-тихому спрятала его у себя на окне, но на запах сбежались все. Даже Роза, заглянув к нам вечером с Лёвой, первым делом спросила, что она пропустила и по какому поводу переполох.
Папа только тихо ворчал, когда Вета восторженно гадала по цветам диагноз и пришла к выводу, что Данил в меня влюблен. Сказал, пацан слабоват, а когда я напомнила ему, как он сам отключился едва ли не раньше того самого пацана, не стал спорить и молча удалился. Ну, хотя бы не прокомментировал, что видел, как я приехала на такси, которое заказал для меня Романов. Сам Данил из-за похмелья не сумел приехать. И не принимал никаких возражений, так как не хотел, чтобы домой я шла пешком одна. А бедному таксисту в результате пришлось целый квартал ехать за мной, пока я наконец согласилась сесть в машину. Настойчивый и благородный оказался – ему, видите ли, мой парень заплатил, нужно было отработать.
И даже новость о Катином уходе из кафе не расстроила меня так сильно, как могла бы. Гомес, краснея и кусая губы, сообщила мне, что увольняется после Нового года и бросает университет, так как откровенно не тянет. Возьмет, по ее словам, академ и подумает, чем займется дальше. Только не здесь, а с парнем на Бали. Потому что – дословно – хочет жить, а не соответствовать родительским ожиданиям. Я удивилась, но пожелала ей удачи. Она спросила, кто и когда подменил Лилю Ларину, которую она знала. А потом еще долго косилась на мой букет и улыбалась, когда замечала, что улыбаюсь я. А я улыбалась вдвое больше еще и потому, что думала о своих родителях, которые не ждали от меня ничего, кроме чистых полов по субботам. И желательно, чтобы я не забеременела хотя бы до двадцати двух лет – это мне вчера папа зачем-то сказал.
– И ты молчишь, что мой брат дарит тебе цветы? – Лиза толкает меня бедром, выдергивая из мыслей. – Я, кстати, доделала таблицу. Глянь, как сможешь.
Вовремя, учитывая, что завтра последний день сдачи, но я об этом молчу. Вчера зашла в общий файл с намерением все написать самой, но Лиза увидела меня там и прогнала, десяток раз написав, чтобы я закрыла страничку.
– А ты откуда знаешь про цветы? – недоумеваю я.
