Она захлопнула книжку, побежала в спальню и надела футболку Фрэнка с принтом «Nirvana» и пижамные штаны. И сразу успокоилась. Вспомнила, что эта футболка была на нем в тот день, когда родилась Роза. Он провел с ней четырнадцать бесплодных часов в родильной палате, пока ее не увезли в операционную для кесарева сечения…
Как сейчас, Мэгги видела Фрэнка в хирургическом костюме поверх футболки и джинсов, в чем-то вроде шапочки для душа на голове. Большинство мужчин, которых она знала, упали бы в обморок при мысли, что их жене делают кесарево, но любознательность Фрэнка не знала границ. Его эта перспектива привела в восторг. Нечасто выдается возможность заглянуть внутрь человека. Во всяком случае, не в его сфере деятельности.
Фрэнк встал как можно ближе к хирургическому столу, в изголовье у Мэгги, поскольку бригада не любила допускать партнера роженицы по другую сторону ширмы, где, собственно, все и происходило. В конце концов, он здесь не зритель, его задача – поддержать и успокоить ее. Но он внимательно наблюдал, словно завороженный, за слаженными действиями врачей – разрез, блеск скальпеля.
– Прекрати таращиться. Я не давала тебе разрешения смотреть на мои потроха. – Мэгги стиснула его ладонь.
Пока бригада готовилась сделать разрез, Фрэнк шевелил бровями, как комик Граучо Маркс, изображая серию выражений лица: от вопросительного до неодобрительного, от шокированного до гневного.
– Не смеши меня! – взмолилась Мэгги.
Она не хотела, чтобы ее живот дрожал, когда в него целятся скальпелем.
Фрэнк ухмыльнулся и одобрительно кивнул:
– Они внутри.
Мэгги содрогнулась от самой мысли, не от ощущения. Хотя боли она не ощущала, только чувствовала, как что-то дергают и тянут.
Фрэнк очень внимательно наблюдал за действиями хирурга, а она смотрела на его лицо, а не на лицо врача. Он глядел во все глаза, и ее сердце переполнилось любовью к мужу. Его бледное лицо сердечком, со слишком широкими бровями, чуб, как у Тинтина, бледно-зеленые глаза, как стекло у старомодных бутылок лимонада. Ее необычный, эксцентричный муж, чьи глаза подмечали каждую деталь, с его нескончаемой способностью видеть положительную, смешную сторону всего. На вечеринках его коронным номером было исполнение песни «The Joker» Стива Миллера, которую он заканчивал присвистом на своей гитаре, при этом все неизменно покатывались со смеху.
«Мой гангстер любви» – так называла она его, испытывая головокружение от переполняющих ее чувств, намного более нежных, чем нездоровая страсть, которую она питала к плохим парням до него.
Было странно, что она выбрала именно его. Не от мира сего, в очках, не крутой, но при этом суперкрутой, галантный, с потрясающим пониманием, как все устроено – от адронного коллайдера до ее утюжка для выпрямления волос. Он дал названия всем частям ее тела по мере знакомства с ними. Он кивал им с важным видом при встрече.
Вдруг его глаза округлились, а потом затуманились.
– О боже! – выдохнул он. – Боже милосердный!
Она взглянула в сторону ширмы и увидела, как глаза хирурга над маской заблестели от восторга, когда он поднял вверх ребенка. Их ребенка. Лиловый комок, запачканный красным, с крошечными ножками, задранными вверх.
– Маленькая девочка. Поздравляю! – воскликнул хирург.
– Маленькая девочка, – повторил Фрэнк, и большая слеза скатилась из глаза по его щеке. – О Мэгги!
Она сжала его руку, обессиленная радостью.
Ребенок молниеносно перелетел по воздуху в распростертые руки акушерки, чтобы его взвесить и осмотреть, а работа в операционной продолжилась. Улыбки и кивки без слов свидетельствовали о чудесном прибытии новорожденного. Мэгги уговаривала врачей поторопиться, поскорее наложить швы. Ей хотелось уединения. Хотелось, чтобы они остались только втроем. Она чувствовала себя пассивной, было непривычно и странно не участвовать в том, что происходит. Мэгги на минуту закрыла глаза, отстраняясь от всего, ведь если она будет думать слишком много, то впадет в панику. Она поняла, насколько напряжены были все ее чувства, как силен был ее страх, поселившийся внутри с того момента, как встал вопрос об операции.
Час спустя в палате была кровать, занавески в цветочек и чай в пластиковом стаканчике. Фрэнк сидел в неудобном кресле для посетителей с ребенком на руках достаточно близко, чтобы Мэгги могла дотянуться и дотронуться. Она погладила щечку малышки пальцем, изумляясь ее мягкости и нежности розово-кремового цвета.
– Как лепесток розы.
– Роза… – произнес Фрэнк. – Как тебе такое имя?
Они оба посмотрели на свою дочку.
– Роза? – прошептала Мэгги.
В ответ еле заметный довольный вздох.
– Мне кажется, ей подходит, – сказал Фрэнк.
– Роза Амелия, – предложила Мэгги; Амелией звали подругу, которая их познакомила у тапас-бара. – Роза Амелия Николсон-Фуллер.
– Превосходно!
– Раз мы договорились, теперь нужно позвонить.
– Первой позвони своей маме.
– Уверен?
– Я знаю, Черри старается сохранять спокойствие и все такое, но она будет вне себя от радости! – Фрэнк засмеялся. – Моя мама подождет.
Мэгги взглянула на мужа. Он был бесконечно добрым. Всегда. Она поверить не могла, как ей повезло.
