Я пыталась объяснить, как могла, что такое колхоз. Вспоминала хозяйство «Знамя», где начинала работать. О том, как было трудно сначала и как весело, хорошо было всем жить уже в предвоенные годы. Увлекаясь, я преувеличивала, приукрашивала ту далекую действительность, но делала это не специально. Предвоенные годы ушли куда-то далеко-далеко и вспоминались как самые счастливые. Все трудности того периода забылись. Память сохранила только приятные события: гул тракторной колонны с красными транспарантами, когда выходили па посевную, запахи скошенных трав, спелых хлебов и веселые праздники урожая.
Люди слушали внимательно, не перебивая. Но и на вопросы потом не скупились.
— Ну, предположим, я отдам своих коров, — спрашивала хозяйка одного из хуторов. — Пойди посмотри, какие они у меня гладкие, сытые. А вон у соседки, которая всегда была лентяйкой и неряхой, коровы неухожены и молока дают меньше. Так ты мне объясни, как это я могу своих коров ей доверить?
— Почему именно ей вы должны доверять своих коров? — задавала в свою очередь я вопрос. — Вы же их в колхоз отдадите. А в колхозе все общее, значит, и ваше. И если вы такую большую любовь к животным имеете, то идите работать на колхозный двор.
Очевидно, мои доводы звучали неубедительно, и хозяйка никак не хотела со мной соглашаться.
— Ну и сказала! — всплескивала она руками. — Что же по-твоему, я пойду работать на общество, а хозяйство свое брошу? Нет-нет, мы уж как-нибудь сами.
Как же я мало всего знала! Вспомнила товарищей из уездного комитета партии. Если бы мне хоть частицу их знаний, их умения вести пропаганду! Я принимала сердцем, верила в силу колхозного строя, но у меня не было слов, чтобы доказать, убедить этих крестьян, привыкших жить только для себя, что колхозы принесут им освобождение от их рабского труда, помогут выбраться из вековечной нужды.
Но не на каждом хуторе шли такие беззлобные разговоры. Были хозяева, враждебно настроенные против Советской власти, против колхозов, коммунистов. Меня, такую худенькую, маленькую, никто не принимал за коммунистку и, не стесняясь, вели при мне разговоры о том, что скоро Советской власти конец и большевикам придется убираться. С тоской вспоминали времена буржуазной Эстонии, когда «настоящий хозяин» мог размахнуться.
— Тогда мне не нужно было нанимать в МТС трактор и ждать своей очереди, когда он придет. Я имел свой, понимаешь, свой трактор, я имел земли больше, чем ваши колхозы. И коров у меня стояло больше, чем в их хлеву. Я был уважаемым человеком на всю округу. А теперь? Ну, кто я есть?!
К тому времени хозяин успевал уже, как правило, захмелеть. Он ударял кулаком по столу. Посуда вздрагивала.
— Кто я есть? — шумел он.
Я тихо, но довольно твердо пыталась образумить его:
— Но вы же не сами работали. На вас работали другие. Это же несправедливо, когда один имеет все, а другой ничего.
— А ты знаешь, девчонка, что все, что я имел, не упало с неба? Я сам, сам наживал свое добро. Думаешь, мне было легко? Ну и что ж, что мне помогали другие, я им платил! Ты еще не понимаешь, ты мала. Так устроен мир — сильный властвует. И то, что нажитое мною у меня отобрали — это величайшая несправедливость. Бог покарает большевиков за это.
Эстонских кулаков поддерживали «лесные братья». Сыновья зажиточных крестьян, получившие образование в городах, они во время оккупации сотрудничали с немцами, зверствовали, никак не могли примириться с тем, что бывшая голытьба — так они называли батраков и рабочих — управляет республикой. В ожидании помощи с Запада, на которую рассчитывали, бандиты отсиживались в лесах, в злобе своей занимались вредительством.
Как-то на одном довольно бедном хуторе сердобольная старушка, подавая мне к ужину молоко и большой кусок свежеиспеченного хлеба, жалостливо посмотрела на меня, тяжело вздохнула.
— Вы чего? — не выдержала я.
— Жалко мне тебя.
— А чего меня жалеть? Слава богу, здорова, — попыталась отшутиться я.
— Да я не о том. Такая молоденькая, маленькая, по лесам одна на своем тракторе ездишь. У тебя хоть оружие есть? — при этом старушка понизила голос до шепота и оглянулась по сторонам: не подслушивает ли нас кто.
— Кому я нужна, бабуля? Да потом в лесу безопасней, чем в городе. Лес — друг человека.
— Это было раньше, а теперь не так. Сколько там нечисти всякой развелось. Слышала, в соседнем колхозе комсомольца одного убили?
— Как убили? — я чуть не подавилась куском хлеба от этой страшной вести. — Кто?
— Если б я знала, — старушка замолчала. — Я ж и говорю тебе, что развелось много всякой нечисти, хуже фашистов. Звери и то своих не убивают.
