Есть мне уже не хотелось. Не могла больше сидеть за столом. Я не знала того парнишку, которого убили только за то, что он хотел, чтобы все крестьяне эстонской деревни, все бедняки были счастливы: и я, и эта старушка, и многие другие. Я не знала его, но ужаснулась происшедшему. Комсомолец, значит, ему было не больше двадцати лет. Он жил, наверное, так же, как и я, радовался весне, которая была в полном разгаре. Наверное, у него была девушка, которой он дарил букеты черемухи, а потом сирени, с которой он ходил слушать пение соловьев. И вдруг эту жизнь, полную тревог, радости, борьбы, оборвали нелепо, в один момент. Я так ярко себе представила, как он идет по лесу, насвистывает любимую мелодию, птицы вторят ему. Выстрел из-за дерева, и нет для него больше ни солнца, ни неба, нет ничего — пустота… Мне хотелось плакать, но то были уже слезы не жалости к тому неизвестному парнишке, а ненависти к тем, кто посмел поднять на него руку.
— Ты чего плачешь? — услышала я за спиной участливый голос старушки. — Он тебе кто был, знакомый?
— Не знала я его, бабушка, не знала.
— Вот и я говорю, будь осторожна, — стояла на своем старушка.
…Осень подкралась незаметно. Кажется, совсем недавно я объезжала хутора, культивируя поля, и вот уже после короткого ремонта мы с Эльмаром снова на полях. Он трактористом, я — машинистом на молотилке.
Нас теперь встречали как старых знакомых. Накрывали праздничные столы, приглашали музыкантов. Трактор украшали ветками березы, венками из полевых цветов.
Я как машинист молотилки должна была следить за тем, чтоб она все время была на ходу. Поздним вечером, когда все расходились, я проверяла части машины, если надо, делала небольшой ремонт. Зато днем могла наблюдать за работой людей. Интересное и увлекательное это зрелище — молотьба. Снопы один за другим летят в барабан, и в мешки тонкой струей льется зерно.
Молотилку должны обслуживать десятки человек, поэтому хозяева соседних хуторов объединялись и работали сообща. Дружно, весело работали. Вечером, когда собирались за общим столом, каждый выставлял свое угощение. Напряжение дня выливалось в безудержное веселье. Песни, пляски, шутки. Я танцевала и пела вместе с другими. На ночь никто не расходился, спали на сеновале, чтобы утром, чуть забрезжит рассвет, снова начать трудовой день.
В тот сезон мы прошли семьдесят пять хуторов. И везде, почти везде ко мне относились с большим уважением. Нет, не деньги дают власть и силу. Лгали кулаки. Пусть бы посмотрели на меня, ничем не примечательную девчонку, сидящую в центре праздничного стола на самом почетном месте. Весной, когда я приезжала на тракторе, меня встречали с недоверием: мол, что она может, совсем девчонка? В Эстонии привыкли, что только мужчины могут управлять техникой. Первые мои борозды проверяли придирчиво, следили за глубиной вспашки. Я не обижалась. Пусть проверяют, думала. Я-то знаю, что я плохо не сделаю.
То, что могу не только водить трактор, но и молотилкой управлять, сама ее ремонтировать прямо на ходу, вызывало у хуторян еще большее удивление. По всему району пошел слух о девушке-машинисте. Такая популярность обязывала меня работать как можно лучше, не поддаваться настроениям, усталости.
Переезжая со своим трактором, а потом с молотилкой с хутора на хутор, я незаметно для себя стала привыкать к самой Эстонии и ее людям. Эстонский язык стал моим основным языком, и я как-то неожиданно для самой себя обнаружила, что мне хочется вести дневник уже по-эстонски.
Как когда-то в деревне Горушка мне, эстонской девочке, приходилось привыкать к русской речи, обычаям, так теперь, много лет спустя, для того чтобы не чувствовать себя одинокой, иметь возможность общаться с людьми, я приобщалась к эстонскому языку, быту. Как тогда, в детстве, это тоже было трудно.
Меня принимали на хуторах, особенно у новоземельцев, доброжелательно, зачастую и радостно. Но я все равно была для них только гостьей, о которой, как только она уйдет, забудут. Запомнился один день, когда я особенно остро почувствовала себя одинокой. Был праздник конфирмации, его тогда еще многие отмечали. С утра к церкви шли нарядные, в белых платьях, девушки. Я смотрела на них с завистью. В комбинезоне, усталая, я сидела на сеновале, где провела всю ночь, и смотрела на праздничное шествие. Я казалась себе грубой, неуклюжей.
Посмотрела на руки — большие, мужские, привыкшие к работе с машиной, не знавшие крема, способные только на то, чтобы держать руль трактора да возиться в моторе. «Я даже иголку не сумею держать этими руками», — подумала я с горечью.
Счастливые же эти девушки в белых платьицах, такие легкие и воздушные, что, кажется, ветер дунь посильнее, и они полетят, как лепестки яблонь в ясный весенний день.
Я вдруг, как никогда, ощутила усталость, которая накопилась во мне за все эти годы. Руки, ноги будто налились свинцом, и мне показалось, что еще немного, и плечи мои не выдержат этой огромной нагрузки.
