Здесь, на первых курсах комбайнеров в Эстонии, училось тридцать человек, и все мужчины. Я была единственной среди них представительницей женского пола. Парни относились ко мне с уважением, не было ни глупых шуток, ни пошлых ухаживаний. Я была для них товарищем, точнее, младшей сестрой.
Заниматься приходилось много. Первые три месяца особенно было трудно. Изучали машину заочно, по чертежам, книгам. И только в двадцатых числах марта прибыли первые самоходки. Когда я увидела их в натуральную величину — высокие, широкие, — страх закрался в сердце. Не переоценила ли свои возможности? Смогу ли управлять этой махиной? Не опозорюсь ли, когда выеду в поле?
Если раньше в свободное от занятий время спешила в старинный парк — побродить по заросшим аллеям среди вековых деревьев, окружавших развалины старого замка, то с прибытием самоходок бегала, как влюбленная, на свидание к ним. Когда никого не было рядом, садилась за руль комбайна.
Первый раз, когда посмотрела вниз, голова пошла кругом от высоты, а потом привыкла. И было одно желание — овладеть этой машиной, подчинить ее себе. Я обязана была оправдать то внимание, которое сокурсники оказывали мне.
В апреле занятия прервали. Всех трактористов, в том числе и меня, направили в МТС на весенне-полевые работы. Прежде чем расстаться, мы устроили прощальный бал. Танцевали, пели всю ночь.
И снова я в Вильянди. Встретили меня в МТС радостно. Было такое ощущение, что вернулась в родной дом, к своим. Больше всех обрадовался Эльмар. Буквально не отходил от меня, пока мы не выехали снова на своем стареньком «Фордзоне» в поле. Для работы нам досталась та же волость, что и в прошлом году. Полгода не была я здесь. Поля, леса, вроде, все те же. И хутора стоят те же. Только настроение другое. Мы работаем уже не на хуторах, а в колхозах.
Весна 1949 года была первой колхозной весной. Все бедняки и новоземельцы объединились в колхозы. Опыт прошлого года показал, что только так можно поднять сельское хозяйство республики.
Странно и в то же время радостно мне было видеть на знакомых с прошлого года хуторах вместо ворчливых хозяев, старающихся исподтишка навредить Советской власти, да стариков, затаивших в глубине глаз злобу за то, что отняли у них право быть сильными за счет эксплуатации чужого труда, веселых новоселов. Молодые семьи часто селились в дома вместе и совсем не страдали от тесноты. Во дворах на веревках, растянутых между деревьями, полоскались на ветру детские пеленки, распашонки, простыни. Здесь жили уже не хозяева хуторов, а колхозники.
Конечно, не всем новые порядки пришлись по душе. В это бурное время, когда решалась судьба сельского хозяйства республики, были и просчеты, но оглядываясь с высоты сегодняшнего дня на то время, можно уверенно сказать, что путь был выбран единственно правильный.
В ту первую колхозную весну наш старенький «Фордзон» работал без отдыха днем и ночью. От постоянного пребывания на воздухе, под лучами весеннего солнца лицо и руки мои огрубели, на ладонях от руля появились твердые мозоли. Усталость иногда валила с ног, и я, случалось, проклинала тот час, когда решила стать трактористкой. «Брошу, все брошу — нет больше сил!» — думала со злостью на весь белый свет. Но делала еще круг и еще. Солнце всходило, а я уже была за рулем, оно уходило за горизонт, а я все еще была за рулем.
Утром 25 мая сделала последний круг на тракторе и выключила мотор. Посевная сорок девятого закончилась. На своем маленьком «Фордзоне» пахали, культивировали поля новых колхозов «Лайкиви», «Унаметса», «Пунане Койт». Все плановые задания перевыполнили.
Прежде чем вернуться в Хельме, на курсы, заехала домой. Папа, едва я переступила порог, стал расспрашивать о комбайне. И как он выглядит, и как работает. Чувствовала себя неловко от того, что пока еще не могу ответить на все вопросы, многого еще не знаю. И какой раз удивилась папиной любви к технике. Он так расспрашивал о самоходке, будто уже работал на ней. Получалось, что он мне больше объяснил, чем я ему.
Вернувшись в Хельме, я буквально набросилась на учебники. Тем более что сроки обучения сократили — решили выпустить нас к уборочной страде. До экзаменов оставался всего месяц. Заниматься приходилось по 10–12 часов в сутки.
