Бессмысленное путешествие в Кехтну как будто было уготовано мне самой судьбой.
…Рано утром поезд остановился на маленькой станции Кэава. Ночью выпал снег. В сумерках просыпающегося утра он казался темно-голубым, каким-то особенно мягким и нежным. На маленькой площади у вокзала горел фонарь. Его тусклый желтый свет, смешиваясь с дневным, с трудом пробивал зимние сумерки. Возле фонарного столба стояла лошадь, запряженная в сани. Крутой было пусто и тихо. Те несколько человек, которые сошли вместе со мной на станции, разошлись, растаяли в предрассветной синеве.
Чемодан оттягивал руку, и поэтому я очень обрадовалась, узнав, что возница на санях тоже направляется в Кехтну. Он согласился подвезти меня.
Как бы оправдываясь, я стала объяснять, что сама живу в Вильянди, а теперь вот еду на курсы бригадиров. Возница молча слушал, и вряд ли мои объяснения были ему интересны, но я не могла остановиться, меня как прорвало, я говорила, говорила…
Вы на курсы, значит, нам по пути, — вдруг услышала я за спиной мужской голос.
От неожиданности замолчала, не договорив фразы. Откуда взялся этот высокий парень?
Он как будто угадал мой немой вопрос.
— Я из Килинги-Нымме. Меня командировали на курсы бригадиров тракторных бригад. Как я понял, вам туда же?
Три километра проехали незаметно. Возница молчал, а мы болтали всю дорогу, словно всю жизнь были знакомы.
С этим парнем мы вместе возвращались и назад, в Вильянди, когда узнали, что курсы перевели туда. Он ехал в Вильянди впервые, и я рассказывала ему о городе, о том, какие красивые у нас места. Он слушал спокойно, не перебивая. И от его внимательных глаз, спокойной доброжелательной улыбки было на душе легко и весело. Я смеялась каждой его шутке.
В городе мне пришлось продолжать играть роль гостеприимной хозяйки. Приехали мы поздно. Никого знакомых у парня в городе не было. Я, не задумываясь, предложила ему переночевать. Он легко согласился.
Утром я проснулась рано. Мой неожиданный гость еще спал. Он безмятежно растянулся на полу, будто спал не на полупальто, а дома на мягкой перине. Здоровьем и спокойствием дышало его лицо.
Я не стала долго рассматривать своего нового знакомого — звали его Александр Юрн, — боялась слишком внимательным взглядом разбудить. Осторожно встала, вышла на кухню, разожгла плиту, поставила чайник и, присев на табурет около плиты, стала ждать его пробуждения.
На курсы мы пришли вдвоем. Я впервые чувствовала себя ответственной за кого-то. Это вдруг появившееся чувство ответственности было для меня неожиданным. До сих пор я привыкла отвечать только за себя, за свои поступки.
Правда, еще несколько лет назад, когда я работала в связи и у меня была возможность чаще навещать своих родных, особенно хутор, где жила Минда, я встретила одного парня, для которого мне хотелось казаться особенно хорошей. Мне нравилось говорить с ним о жизни. На крылечке старого дома внимательно слушала его сетования на несложившуюся жизнь, жалела его, была ему признательна за откровения. Когда он уходил, я возвращалась в дом и долго потом не могла уснуть. Думала о том, как часто в жизни мы проходим мимо человека, его тревог только потому, что он не умеет их высказать. Сколько ошибок совершается из-за нашего равнодушия, неумения разглядеть в другом что-то главное, узнать, что его волнует. Вот и на этого парня все смотрят как на любителя выпить, никчемного балагура. А он, оказывается, эту веселость носит как маску.
Мне думалось, что мое доброе отношение к нему поможет ему встать на ноги: он перестанет пить, пойдет учиться. Одним словом, станет человеком. И каждый раз, когда я собиралась к Минде на хутор, я подсознательно надеялась на встречу с ним.
Хотя хутора и находятся далеко друг от друга, но новости там распространяются так же быстро, как и в маленькой русской деревне. Я знала, что мое появление на хуторе не останется незамеченным и он зайдет к нам на огонек. Так и бывало. Я, наверное, не была в него влюблена. Но мне нравилось порассуждать с ним о смысле жизни, поговорить о будущем. Он же, по-видимому, по-другому расценил мое к нему отношение и однажды попытался обнять меня.
