Я проследила за его рукой и увидела вход во «Фройо». Посетителей почти не было, лишь один пожилой мужчина сидел за столиком во внутреннем дворике и, ни на что не отвлекаясь, ел замороженный йогурт.
Мама нахмурилась.
– Нет, ты о чем? Думаю, нам нужно поторопиться, чтобы не пропустить визит офицера… – она замолчала.
Я наклонилась вперед и наконец увидела, на что указывал мой отец.
Над дверью «Фройо» висела камера наблюдения.
И смотрела прямо на парковку.
Если кадры вчерашнего дня еще существовали, я была на них.
Как и тот урод в синей «Киа».
Несколько дней после того, как блондинка с неряшливым пучком уехала, я оставалась на месте, рядом с кедом. Ждала. Надеялась, что сделанные ей фотографии приведут кого-нибудь к этому месту. И они найдут меня. Заберут домой мое тело и то, что осталось от моей души.
Я все еще не могла объяснить, почему мечтала об этом. Не знала, что это даст, ведь я все равно умерла. Я по-прежнему оставалась бы невидимкой для всех, кто был мне дорог. Но по крайней мере так смогла бы находиться рядом с ними. У меня не получалось сформулировать причины, но каждая частичка того, кем я являлась теперь, хотела, чтобы меня нашли.
По грунтовой дороге, ведущей к каньону Офир, проехало еще несколько машин. Ни одна из них не остановилась. Ворона возвращалась каждые несколько дней с новыми крошечными сокровищами, которые пополняли коллекцию у кеда. Кусочек стекла. Маленький белый кусочек кварца. Черный камешек.
Проводя время в ожидании, я осторожно предавалась воспоминаниям о своей первой работе и некоторых лекциях, которые посещала в университете, о походе с церковной группой в старших классах. Как перечитала свою любимую книгу «Бобовые деревья» Барбары Кингсолвер. И напилась с Шарисой в Сан-Диего во время весенних каникул.
Над покрытыми пылью холмами всходило солнце, потом садилось и все повторялось. Темнота все еще пугала меня, особенно каждую ночь, когда тени окончательно овладевали моим уголком леса. Время от времени я видела койотов, когда свет от луны попадал на них, их глаза вспыхивали зеленым и белым. Они обходили стороной мое маленькое святилище на обочине грунтовой дороги. В свою очередь я тоже больше не подходила к ним.
Когда солнце взошло и село по меньшей мере пять раз, я провела руками с причудливым радужным маникюром по алтарю вороны. Цвет кеда стал еще бледнее, после случившейся двумя ночами ранее бури он покрылся новым слоем пыли. В нем вообще было трудно распознать предмет обуви, если только не смотреть на него под правильным углом.
Дни превращались в недели, и я поняла, что больше не могу сидеть наедине с кедом. Но я не могла оставить его.
В конце концов я вернулась к воспоминаниям о боббэ Рози.
Хотелось знать наверняка, неужели мне осталось лишь это – пыльная дорога, вороны, койоты, выцветший кед и драгоценные воспоминания, которые я перебирала снова и снова, как антистрессовый камень.
Я вернулась к самому началу воспоминания. К тесту для халы, мелодичному смеху моей бабушки и звуку, с которым миска звенела о столешницу, когда боббэ поставила ее на кухонный стол и погрузила руки в небольшую горку муки.
Я наблюдала за взглядом бабушки Рози, когда десятилетняя я спросила, можно ли мне посмотреть телевизор, пока мы ждем, когда поднимется тесто.
И наблюдала, как она произносит:
– Да, конечно, милая.
А потом, пока младшая версия меня торопилась вверх по лестнице, я попыталась остаться с бабушкой.
– Прости, что оставила тебя печь хлеб, – сказал я ей.
И почувствовала, как хватаюсь за обрывки воспоминаний. У десятилетней меня больше не было воспоминаний о боббэ. Лишь о «Сабрине – маленькой ведьме». В частности, об эпизоде, в котором Сабрина признается друзьям, что она ведьма.
Нити быстро распутывались.
– Жаль, что я так мало помню о тебе, – прошептала я, а потом картинки из прошлого исчезли.
Румянец проступил на мягких щеках боббэ, когда ее губы расплылись в улыбке.
– А вот и ты, бобелле.
Я почувствовала толчок, изображение снова стало четким.
Вот только я не плавала в воспоминаниях.
Вместо того чтобы, растянувшись на кровати, смотреть, как Сабрина признается друзьям в том, что она ведьма, я все еще была на кухне с бабушкой.
Но сейчас все выглядело иначе. Раньше я была своего рода мухой на стене кухни, то есть подглядывала за действием, словно смотрела кино.
Теперь же я стояла на кухне. Боббэ Рози пристально смотрела на меня, ее руки все еще были в муке.
Внутри стало тепло, словно меня согрело солнце, и впервые с момента исчезновения в холмах я почувствовала искру радости.
– Боббэ? Ты меня слышишь? – Я ожидала, что слова прозвучат подавленно, как если бы я пыталась выдавить их из себя с помощью чувств. Вместо этого они, совершенно четкие, уплыли в воспоминание вместе со мной, подхваченные потоком, который окружал меня и бабушку Рози.
– Я слышу тебя, бобелле. Я ждала тебя. – Вокруг ее глаз появились морщины, а потом в них мелькнула грусть. – Не ожидала увидеть тебя так скоро.
