– Охотник, он рано или поздно непременно во что-то встрянет, – сказала тётка Синджа, старуха из Герцеговины, зашедшая к Андже за травкой от порчи. – Мой покойный тесть, сохрани, Господь, его душу, тоже был охотник, вот как Радош! Другого такого не сыскать во всей Герцеговине. Однажды он шёл мимо какой-то пещеры и слышит, внутри кто-то поёт: «Если бы Богдан (так его звали) додумался сделать полку из боярышника, а курок из калины и поставил тут капкан – он бы меня поймал». Не было печали – пошёл он домой, сделал полку из боярышника и курок из калины, а капкан поставил прямо перед той пещерой. Завтра спозаранку пришёл, а в капкане лань. Он подошёл поближе – девушка там! Отошёл назад – лань! И так несколько раз. Наконец, говорит, зажмурился – будь что будет! – кинулся и выпустил её из капкана. А она, мол, говорит человечьим голосом: «Благодари Бога, что ты меня отпустил, а то добра б тебе это не принесло». И исчезла. А он домой побежал, от страха даже капкан забыл забрать. Как вернулся домой, сразу свалился пластом. Заболел, целый год его пришлось на руках таскать. Еле-еле на ноги встал, но и потом долго болел и наконец умер.
– Бог знает, что теперь будет с Радошем! – сказала Смиля и аж похолодела от страха.
– А что с ним, кума? – спросила Анджа.
– Лежит, своих не узнаёт; всё бредит, прости господи, будто помешался.
– И как это он умудрился наткнуться на дикаря?
– Если кому суждено несчастье, так его не миновать.
– Но, в самом деле, неужто и правда дикарь?
– Ей-богу, говорят, самый что ни на есть,– сказала тётка Синджа.– Старый Ненад говорит, в Кочину крайину[42] приезжали из самой Анатолии хвостатые люди. Тявкают, говорит, как собачонки. Может, это их щенок, аж в эти места забрался.
– Горе мне, несчастной! Что же мне теперь делать с мужем? – взволнованно спросила Смиля.
– Ну-ну, бедняжка моя! – посочувствовала ей Анджа.
– А ты, кума, лекарства не знаешь?
– Не знаю, может, разве испуг ему вылить?
– Ну, давай сделай, что можешь, а я уж тебя не забуду.
Анджа пошла и принесла из ваята какие-то свёртки. Вынула из одного две-три отслужившие свинцовые пули. Дунула на них, что-то прошептала, положила на совок для углей и сунула в огонь. Затем взяла зелёную миску с водой и, когда свинец расплавился, вылила его в воду. Горячий свинец в воде зашипел, и получились кусочки разной формы, то цветочек, то иголочки, а один большой кусок вышел совсем как ребёнок: хорошо получилось, будто голова и лапки какие-то. Анджа взяла этот кусок, повертела так и сяк и сказала необычным, колдовским голосом:
– Видишь, кума, боится он кого-то, вроде как зверя, а вроде как человека. Вот, посмотри, голова, руки и ноги. Ударило его, значит, в голову, в ноги, в руки.
– Ох да. Только ему, бедолаге, чуть получше, он всё стонет, что болит у него голова и все кости! – сказала Смиля.
– Смотри, кума, – продолжила Анджа, – я ему тут загашу немного углей, отнесёшь домой. Когда солнце сядет, выведи его к поленнице и умой этой водой лоб, грудь, руки и ноги, но чтобы крест-накрест. И подай ему воды через кочергу, пусть немного выпьет. А что останется, отнеси и вылей на перекрёстке. А ещё неплохо было бы взять немного шерсти у чёрного кота без отметин и окурить его… Запомни мои слова хорошенько!
– Всё сделаю. Дай тебе бог здоровья, кума! – сказала Смиля, очень надеясь, что это поможет.
Анджа взяла щипцы и стала один за другим пихать угольки в воду, шевеля губами, как будто что-то шепча. Так она затушила девять угольков и отдала миску Смиле.
Смиля поскорей заторопилась домой.
– Кума! – крикнула ей вслед Анджа. – Если ему от этого не полегчает, приходи снова в пятницу в новолуние, посмотрим, что можно сделать.
– Приду, кума, приду! Ох, даст бог, он всё-таки встанет. Работа стоит, столько всего, а мы одни с ним. Не знаю, за что хвататься, то ли с ним сидеть, то ли по делам… – торопливо отвечала уходящая Смиля.
Служил в то время в уездной канцелярии некий Живан, старший писарь.
Этот самый Живан начал службу в уезде как стажёр без зарплаты, но за долгую службу дослужился до старшего писаря. Ни разу он не получал перевод в большой город, только дважды в небольшие местечки. Школу он не окончил, только три класса у себя в деревне. Бумажную работу знал как свои пять пальцев. Но как-то с ним часто так случалось, что он делал какую-нибудь глупость и в результате не получал ни повышения, ни перевода куда хотел. А ему хотелось, особенно в последнее время, как-нибудь да перевестись в город.
Он твёрдо рассчитывал на перевод в Белград, потому что служил в этом уезде уже два года и, слава богу, никаких глупостей пока не натворил.
И вот так случилось, что начальник уезда на несколько дней отъехал, оставив Живана как старшего писаря за главного. Перед отъездом он велел ему разбирать только мелкие дела, а крупные оставить до его возвращения… Потому что, стоит Живану взяться за какое-нибудь крупное дело, пиши пропало! Он тогда не соображает, ни что делает, ни что говорит; тут-то и натворит глупостей.
