Средневековая литература, с одной стороны отражающая жизнь, а с другой – всегда имевшая некую назидательную направленность, также полна описаний страшных ранений, стоического отношения к ним героев, а иногда даже и способов лечения.
Оставим в стороне религиозную литературу и ее символику, раны Христа и мучеников – это отдельная тема, лучше я приведу пример из совершенно светского произведения.
Ларисса Трейси в своей статье о ранениях в романе «Смерть Артура» пишет, что «ужасные раны не редкость в литературе об Артуре. Рыцарей часто пронзают насквозь, разрубают на куски, бьют по голове и плечам, часто практически без последствий, но некоторые ранения имеют серьезные последствия для рыцарей и королевства, которое они защищают. Начиная с “Истории королевства Британии” Джеффри Монмута (ок. 1138) ранения в голову подчеркивают силу и доблесть воина, наносящего удар, и тяжесть раны для рыцаря, который ее получает».
В самом романе «Смерть Артура», как и в других произведениях артурианы, король Артур и лучший рыцарь мира, сэр Ланселот, на протяжении всего повествования получают немало физических повреждений, но в основном их ранят в бок, что, как пишет Трейси, является аналогией с раной Христа во время распятия – когда его ткнули копьем под ребра. Однако в конце и король Артур, и сэр Ланселот, и второй величайший рыцарь цикла – сэр Гавейн – получают раны именно в головы, и это приводит к дестабилизации ситуации в королевстве и в итоге к его развалу. «Примечательно, что первое серьезное ранение в голову – то, которое заслуживает большего, чем простое упоминание, прежде чем действие продолжится, – было нанесено Ланселоту, чья верность королю никогда не колебалась на поле боя, но была скомпрометирована его романом с Гвиневрой. Эта рана не убивает Ланселота, но она достаточно серьезна, чтобы потребовать нескольких месяцев выздоровления». Эта рана приводит к ослаблению влияния Ланселота и в итоге к дестабилизации ситуации в королевстве.
Потом, когда из-за клеветы и ревности Артура вспыхивает рыцарская междоусобица, тяжелое ранение в голову получает Гавейн, гибель которого приводит к ослаблению могущества Артура. И, наконец Мордред наносит смертельную рану в голову самому королю Артуру – все, «финита ля комедиа», гибнет король, а следом за ним и рушится его великое и прекрасное королевство идеального рыцарства. «Наиболее очевидно, что поэт использует раны на голове как метафору ослабленного правления, – пишет Трейси. – То, как эти три раны указывают на растущую дестабилизацию и ослабление королевского могущества Артура, имеет как исторический, так и литературный контекст. Написанная в конце четырнадцатого века, эта поэма осуждает необдуманное насилие среди тех, кто поклялся быть верными друг другу, помещая это насилие в центр ядра разума и символа политического правления – головы. Нанося удар по голове королю и его самым доверенным рыцарям, поэт критикует королевскую власть Ричарда II (1377–1399), ослабленную восстанием баронов, предостерегая от тирании в остром отражении политических потрясений конца XIV века, которые в конечном итоге закончились узурпацией».
В светской традиции это правило тоже нашло свое воплощение, причем, в отличие от своей религиозной версии, сохранилось до наших дней.
Думаю, все помнят, что «шрамы украшают мужчину»? Не говоря уж о «крови ран и грязи странствий», как шутил Стивенсон[45].
«Нет под луною доли прекрасней битвы за страну свою», – говорила Шурочка Азарова в «Гусарской балладе». И в Средние века думали так же. Рыцарь, воин, покрытый ранами, полученными в сражениях за веру или за своего короля, воплощал собой идеал мужчины (светский, разумеется). И хотя эти раны, а потом шрамы формально портили его физическое совершенство, они не уродовали его, потому что являлись свидетельством его достоинств.
Трудно даже оценить, насколько глубоко в нас укоренилось это правило. Откровенно сексуальный интерес женщин к шрамам активно эксплуатируется в литературе и кино. Если же девушка в романе или фильме пугается шрамов мужчины, испытывает к нему из-за этого неприязнь, это обычно свидетельствует о ее незрелости. Настоящая женщина, как Оленька у Сенкевича, говорит благородному воину, грудью своей защитившему Родину: «Я раны твои недостойна целовать»[46].
Разумеется, эта идея родилась не в Средние века, думаю, ей уже много тысяч лет, и, скорее всего, мы воспринимаем шрамы как некое достоинство мужчины на подсознательном уровне – с тех времен, когда они свидетельствовали о победах в битвах с врагами и дикими зверями. Но именно в Средневековье этому уже существовавшему феномену было дано теоретическое объяснение, полностью соответствующее господствующей морали воинствующего христианства. И очень жизнеспособное, как оказалось.
