В 1956 году, закончив технический вуз, мы уже кое-что кумекали в науке и технике. Той же осенью нас с институтской подружкой Фэн Цинлань распределили в комплексную экспедицию в район Заоблачных гор.
Заоблачные горы — Тяньюньшань — тянулись на сотни ли. Девственные леса то поднимались по крутым склонам, то, расступаясь, обнажали русла стремительных потоков, и где-то под ними таились сокровища природы. Лучшего участка для изысканий не придумаешь. Провинция тогда как раз готовилась к грандиозным свершениям, потому-то нас и послали сюда, нацеливаясь на преобразование Заоблачных гор в особый район.
Наш комплексный исследовательский отряд в основном состоял из молодежи, которая, как тогда принято было говорить, «входила в жизнь». Запертые на несколько лет в институтских стенах, мы, точно вольные птахи, весело порхали среди этих просторов.
Тогда-то судьба и свела меня с одним человеком.
Было воскресенье, мы с Фэн Цинлань решили сходить к старой крепости. Вышли спозаранку. В той девчонке вряд ли было что-то похожее на меня, какой я стала теперь. Я любила посмеяться, попрыгать, попеть. А Фэн Цинлань была замкнутой. Ни ее внешность, ни характер с первого взгляда не привлекали внимания. Ну а о таких, как я, говорят «жива, красива, горделива». Но это нисколько не мешало нашей дружбе.
На окраине поселка мы издали увидели комиссара отряда. Этот зануда с утра до вечера поучал интеллигентов, полагая, вероятно, что без ежедневных наставлений они тут же свернут на кривую тропку. Встречаться с этим неприятным человеком не хотелось, и я потащила Фэн Цинлань в глубь леса. Была осень, но бамбук стоял еще-зеленый. Я бежала так быстро и было мне так весело, что за крутым поворотом тропы столкнулась с человеком!
Он охнул, я вздрогнула: длинный малый, которого я толкнула, остолбенело смотрел на нас, крепко сжимая в руке охотничье ружье. Мне стало не по себе. Он, вероятно, нагнулся, выслеживая дичь, когда я вдруг натолкнулась на него.
Сначала я замерла, а потом вдруг рассмеялась, и он тоже заулыбался. До чего у него был комичный вид: сидит на земле и улыбается. Мой смех перешел в неудержимый хохот, и он тоже расхохотался. Но Фэн Цинлань чувствовала себя неловко и одернула меня.
«Куда бежите, сумасшедшие девушки? В жмурки играете?»
«Вы что, за детей нас принимаете?» — надулась я. Отряхнувшись, он встал и смерил нас взглядом.
«Да что вы! — ответил он. — Вы…»
А когда Фэн Цинлань объяснила, кто мы такие, он развеселился еще больше: «Ах негодницы, так вы решили опрокинуть партийное руководство!»
«Не клейте ярлыки! — оборвала я его. — Нас с детства воспитывала партия, и мы не хуже вас знаем, что такое партийное руководство!»
«Сурово, — ответил он. — Но давайте начнем мирные переговоры. Вы решили осмотреть эти старые укрепления, а я буду вашим проводником, идет?»
Он закинул ружье за спину и отправился вместе с нами к старой крепости.
Твердым и быстрым шагом он шел впереди, а мы с Фэн Цинлань за его спиной тихонько гадали, кто это. Ей казалось, что он похож на кадрового военного — наш отряд недавно как раз укрепили группой армейцев. А я решила, что он с лесозаготовок: на ногах сапоги, да еще с ружьем. Но чем-то он все же отличался от рабочих. Что-то близкое нам чувствовалось в нем.
Так мы перешептывались за его спиной, незаметно приближаясь к крепостным воротам.
То, что мы называли старой крепостью, оказалось просто стеной, сложенной из камней и кое-где уже обвалившейся. Хорошо сохранились лишь ворота, в которые мы вошли, да одна сторожевая башня. Около нее валялось много обелисков, стел, каменных изваяний.
Во всех этих штуковинах мы с Фэн Цинлань были профанами: глянули — и отвернулись. Но наш добровольный проводник, напротив, осматривал их тщательно, с большим интересом. Посмотрит туда, сюда, вынет тетрадочку, запишет. «Гляди-ка, — шепнула мне Фэн Цинлань, показывая на него, — еще и рисует».
«Кому нужна эта развалюха крепость?! — громко сказала я. — Все это феодальная чепуха!»
«Прежде всего развалюху именуют не крепостью! — вдруг с улыбкой повернулся наш проводник. — Местные называют ее заставой. И не смотрите с пренебрежением на памятники феодализма, они бывают небесполезны для нас».
«Какая там еще польза! — запальчиво возразила я, недовольная его поучающим тоном. — Только твердолобым может нравиться!»
