Тяжело вздохнув, я взял в руку бумагу и повернул к себе обратной стороной, где пишутся результаты проверки проверяющими и начал читать. В принципе, после такого залёта там должна быть разгромная запись, типа: «В караульном помещении порядок. Отдыхающая и бодрствующие смены на месте. Обязанности свои знают. Связь с постами устойчивая. По боевому расчёту действую уверенно. 1ый разводящий сержант Цеханович, обязанностей разводящего не знает. Посты разводит с грубейшими нарушениями Устава Караульной и Гарнизонной службы. Целостность печатей, дверей, окон и решёток не проверяет. Выставляемых часовых не инструктирует об особенностях несения службы на данном посту. Связь не проверяет…»
Я пробежался по записи и сразу не вник в её содержание. Слегка удивился и уже более внимательно прочитал то, что написал майор Нигматов. Потом покрутил постовую ведомость в руках и поискал другую запись, но кроме той, что он оставил — я не обнаружил. Но и она меня всё больше и больше удивляла.
— Давай сюда, — Барабанчук забрал у меня из рук постовую ведомость, но подержав её в руках несколько секунд, сунул её мне обратно, — чего это я её забрал? На, неси командиру батареи, он тебя ждёт. И не удивляйся, просто майор Нигматов оказался нормальным мужиком.
Командир батареи стоял дежурным по полку, поэтому не прошло и минуты как я стучался в дверь дежурки.
— Да, заходи, — в уютном полумраке за пультом сидел старший лейтенант Белов. Нашим комбатом он стал месяц назад, а капитан Чумаков уехал по замене в Союз. Белов был, в отличии от прежнего комбата, человеком спокойным и рассудительным. Чумаков хоть и был шубутным, но в общении был лёгким. Часто ругался на нас, но ругался опять же не со зла, а так — по необходимости. Да и ругался с юмором и веселью. Он ругает, а ты еле сдерживаешься, чтобы не засмеяться. Уважали мы его. А новый комбат взял нас своим спокойствием и обстоятельностью. И в батарее всё делалось без прежнего шума и гама — также спокойно и деловито.
Я доложился о прибытии и протянул через пульт постовую ведомость. Комбат поудобнее расположился в кресле и с чувством, с расстановкой прочитал.
— Караульная служба в карауле организована правильно. Отдыхающая и бодрствующие смены на местах и по вводным действуют быстро и умело. В караульном помещении порядок. Смена часовых проводится правильно, согласно устава. Разводящий и часовые свои обязанности знают, по вводным действую уверенно.
Беляев сложил постовую ведомость и бросил её на пульт: — Ну что, сержант, скажешь?
Я набрал воздух в лёгкие и брякнул: — Спасибо, товарищ майор…, - отчего брови комбата в удивлении полезли вверх.
— А ты то тут причём? Это я уже майору спасибо сказал и так дня через три ещё раз скажу, но уже в гаштете за бутылкой водки. А ты, сержант, наверно что то другое должен сказать. Я так думаю.
Я виновато повесил голову и уже другим тоном сказал: — Товарищ старший лейтенант, поверьте… Честное слово, но больше такого не повторится.
— Ну, вот уже другой разговор… Цеханович, ты же нормальный парень. Ты же не младший сержант Кузиванов, предел мечтаний которого работа официанта в ресторане на теплоходе. У тебя и планы на будущее правильные — поступление в военное училище. Поэтому орать и строить тебя — просто не с руки. Мне вот кажется, что с тобой достаточно нормально поговорить, — комбат удовлетворённо заёрзал в кресле, поудобнее устраиваясь, и потёк дальше у нас разговор. Комбат вытянул из меня всё: о чём думаю, о чём мечтаю… Кто родители? И так далее и тому подобное, умело сыграв на моих индивидуальных особенностях характера. И после такой полуторачасовой беседы я вернулся в караульное помещение заведённым до последнего витка — как раз к выходу для смены часовых.
Я мрачным взглядом осмотрел замерших караульных, готовых на выход и веско сказал: — Всё, парни. Лафа закончилась. Теперь буду менять, как положено — не обессудьте.
Но никто не воспротивился и не вякнул в ответ, прекрасно понимая моё положение и надеясь, что меня хватит только на этот караул.
Смена часовых, по правилам, затянулась на час пятнадцать и отдыхающая смена недовольно заворчала, но я показал кулак и твёрдо заявил: — А мне по хер. Теперь так будет всегда.
