– Не знаю, сержант. Майор, кажется, серьезно решил свалить все на меня.
– Это мы еще посмотрим, – повторяет она. – Может, я перекинусь с ним парой словечек. Мы с майором Унвертом старые приятели.
– Если меня посадят, скажете ребятам, что это не я обосрался, хорошо?
– Не беспокойся, – говорит она. – Если тебя сольют, об этом узнает весь батальон, поверь мне. Мы не бросаем своих на съедение гражданским трусам-чинушам.
От ее слов мне становится чуть легче, но я все равно чувствую себя так, словно над моей головой занесен меч. У сержанта Фэллон серьезное влияние в батальоне – не так много в войсках живых людей с Медалью Почета, поэтому ее очень ценят как важный батальонный трофей – но все же она только штаб-сержант.
– А правда, что вы сами выбрали назначение, когда вам дали медаль? – спрашиваю я.
– Угу, – говорит сержант Фэллон. – Это часть комплекта. Ты получаешь ежегодное пособие до конца жизни. Тебе дарят красивый синий флаг в симпатичном деревянном футляре, и даже офицеры должны отдавать тебе честь. А если ты захочешь перевестись на новое место службы, тебе обязаны его предоставить. Место капитана звездолета не получить, конечно, но если бы я захотела водить танк или летать на десантном корабле, им пришлось бы отправить меня в танковое или авиационное училище.
– И почему вы не перевелись?
– Не хотела бросать своих ребят, – говорит она и пожимает плечами. – Новая служба значит всего лишь, что придется разгребать новое дерьмо. Предпочитаю заниматься привычным дерьмом. Наверное, мне просто не хотелось снова чувствовать себя новобранцем. Черт, да ты можешь себе представить штаб-сержанта в летной школе? За партой вместе со всеми этими салагами только из учебки?
Я пытаюсь вообразить, как бывалая вояка сержант Фэллон сидит на лекции по межзвездным полетам или корабельной технике безопасности, а остальные студенты пялятся на ленточку ее Медали Почета, и с улыбкой качаю головой.
– А почему вы не выбрали увольнение? Забрали бы выплату и вернулись домой.
Сержант Фэллон смотрит на меня так, будто я только что предложил ей раздеться и сплясать нагишом на столе.
– Куда вернуться? Ты думаешь, кто-то демобилизуется после пяти лет? Ты знаешь процент остающихся в армии?
Я качаю головой.
– Девяносто один процент, Грейсон. Девяносто один из ста дотянувших до шестидесятого месяца в конечном итоге продолжают службу. Ты думал, что заберешь деньги и свалишь после пяти лет?
– Да, – сказал я. – Разве остальные не так думают?
– С деньгами, которые тебе выплатят? Хрен ты что на них купишь в реальности. Ты пойдешь на дембель рядовым первого класса, может, капралом, это полмиллиона баксов за пять лет. С такими деньгами не получить муниципального жилья и не купить чего-то больше чулана в пригороде. И уж тем более этого ни фига не хватит на место в колониальном корабле. И даже если ты вернешься в КК – что, думаешь, там бывшего пехотинца примут с распростертыми объятиями?
– Не знаю, – говорю я. – Мой отец служил в ТА, но его почти сразу вышвырнули. Других ветеранов я не встречал.
– Потому что на это есть причины, Грейсон. Черт, да мы только в прошлую пятницу положили несколько сотен коммунальных крыс. Как, по-твоему, они сейчас относятся к армии? Каждый раз, когда города иждивенцев выходят из-под контроля, туда отправляют ТА. Как думаешь, что с тобой случится, когда ты вернешься домой с барахлом в вещмешке и миллионом долларов Содружества на госбанковской карточке?
Я прикусываю губу. Все, что она говорит, очень логично, и я чувствую себя болваном, потому что не думал об этом. В нашем КК нет недавних отставников – люди, ушедшие на Начальную подготовку, никогда не возвращаются. Мне всегда казалось, это потому, что они не хотят возвращаться, а не потому, что не могут.
– Нет, мы все попались в тот момент, когда подписали документы в учебке. Ты не можешь вернуться домой после пяти лет, у тебя нет денег, чтобы сделать что-то еще. Ты заключаешь контракт еще на шестьдесят месяцев, а потом еще. Не успеешь оглянуться – а ты уже бессрочник. Зарабатываешь плату за десять лет, за пятнадцать, а потом думаешь, что теперь уже можно и до двадцати дотянуть.
Она смотрит на меня и водит пальцем по ободку чашки.
– Они знают, что большинство из нас запишется снова. И серьезно, на что мы сгодимся в нормальной жизни? Последние одиннадцать лет я воевала. Я разбираюсь в тактике мелких подразделений. Я знаю, как взрывать все к чертям и убивать людей. Можешь меня представить продавцом в магазине?
– Нет, не могу, – говорю я. – Распугаете всех покупателей.
– Это больше не наш мир, Грейсон.
Я в любом случае не собирался возвращаться в КК. Там ничего для меня не осталось, он перестал быть моим миром, как только я взошел на борт летевшего в учебку шаттла. Но у меня в голове царила туманно-прекрасная мечта об увольнении из армии лет через десять и покупке дома в пригороде для среднего класса, где не придется бояться, что тебя пырнут ножом из-за паршивого еженедельного пайка. Теперь я осознаю, что понятия не имел, насколько серьезным окажется разрыв с прежней жизнью.
