Я перечитываю ее письмо несколько раз, чтобы выучить наизусть на случай, если меня почему-то снова отрежут от АрмНет.
Включаю клавиатуру, чтобы написать ответ. Я хочу рассказать ей обо всем: о пятничной миссии на нашей территории, об обстреле, о смерти Стрэттона и Патерсона, о своих ранениях, об угрозе трибунала. Но, уже приготовившись печатать, я понимаю, что описать это у меня не получится. Как бы я ни крутил слова и предложения у себя в голове, они не способны передать и доли моих чувств. АрмНет – неподходящее место для подобных рассказов, и потом, я не хочу расстраивать Халли дурными новостями.
Я начинаю писать ответ, самый расплывчатый и неконкретный из возможных, хотя у меня в голове бурлит столько мыслей, что кажется, будто они разнесут мне череп, если я не стравлю давление и не поделюсь ими с кем-то, кто на моей стороне. Я говорю Халли, что попал на несколько дней в лазарет, но скоро вернусь в батальон, и что она – маленькая подлиза, раз ухитрилась получить повышение раньше меня, но это не имеет никакого значения, потому что я стану генералом с двадцатью звездами на погонах прежде, чем у флотских крыша съедет настолько, чтобы сделать ее офицером. Конечно, они именно так и поступят – по выпуску из летной школы она получит звание энсина и первое служебное назначение. Когда это случится, меня, может, и в ТА уже не будет, и я никогда об этом не узнаю, потому что лишусь доступа к АрмНет. Если меня выкинут из армии, Халли никогда не сможет со мной связаться, даже если захочет продолжать общение с неудачником, у которого до конца жизни на шее будет болтаться увольнение за недостойное поведение.
Я представляю себе возвращение в КК, вечные сожаления о потерянных возможностях и об утрате единственных друзей, которые появились у меня со времен колледжа, и это бьет меня сильнее, чем все, что я пережил за последнюю неделю. Даже ожидание собственной смерти на улицах Детройта-7 было не настолько тягостным. Даже весть о гибели Стрэттона, лучшего моего приятеля в отряде, потрясла меня не так, как мысль о том, что придется вернуться туда, откуда я сбежал, и остаться там навсегда, едва прикоснувшись к другой жизни. Все в КК серо, уныло и безнадежно, но я и не представлял, насколько такое существование бессмысленно, пока не получил возможность немного побыть живым. Половина того, что мы делаем в армии, скучно, утомительно или опасно, но мы хотя бы можем ощущать скуку или страх. В КК ярких эмоций нет. Ты просто просыпаешься каждый день, чувствуя себя такой же вещью, как кровать, в которой лежишь, государственной собственностью, которую разберут и отправят на переработку, как только она сломается.
Я отправляю сообщение в сеть, к спутнику, а потом – через четверть миллиона километров пустоты, отделяющих мою больничную палату от Военно-космической летной школы на Луне. Потом вырубаю ПП и убираю его в тумбочку.
Впервые за много лет мне хочется плакать, и, раз в комнате нет никого, кто бы это увидел, я поддаюсь желанию, и слезы льются рекой.
После полудня я спускаюсь в кафетерий проверить, нет ли там сержанта Фэллон. Она сидит в углу, рядом с окном-проекцией, качает правой ногой и рассматривает ее. Заметив меня, сержант ухмыляется и барабанит пальцами по своей новой голени из тускло поблескивающего анодированного металла.
– Титановый сплав, – говорит она, когда я сажусь на стул напротив нее. – Ощущения странные, зато она сильнее старой. Может, стоит и вторую ногу заменить.
– Быстро они. Я думал, вас только вчера в список поставили.
– Позавчера. Меня впихнули в самое начало очереди за запчастями. За это мне придется немножко повыступать перед людьми из «Арми таймс». И провести несколько недель в реабилитации, прежде чем вернуться. Как будто я ходить вдруг разучилась.
– Спасибо за то, что вы сделали, сержант. Вы не обязаны были рисковать из-за меня своей шкурой. Блин, да я просто рекрут, в батальоне всего три месяца. Вам, в отличие от меня, есть что терять.
