Я беру свой ПП, на экране которого все еще висит незавершенное письмо Халли, и неловкой рукой отдаю его майору. ПП никому не выдаст моих личных файлов, все данные хранятся в самой АрмНет. Как только я включу новый ПП, он откроет недописанное сообщение как раз на том месте, где меня прервали, но все равно я будто отдаю свой дневник шантажисту. Майор Унверт берет планшет и бросает в кейс, даже не взглянув на него. Потом достает из бокового кармана сложенные вдвое бумаги и бросает их на кровать.
– Вот приказ о вашем переводе, и на этом наши дела закончены. Прощайте, мистер Грейсон, – говорит он и поворачивается к выходу.
– Подождите, – говорю я. – Мои личные вещи остались в Шугхарте.
– Я прикажу их переслать, – говорит он, не замедлив шага. Выходит, не обернувшись. Даже не закрывает за собой дверь, будто на меня не стоит больше тратить ни малейших сил. Я смотрю, как он стремительно идет по коридору к лифтам.
Без ПП у меня не остается ни малейшего развлечения и никакой связи с отрядом или Халли. Я снова ложусь на тощую подушку и смотрю на проекционное окно, убеждающее меня, что снаружи осенний озерный берег.
Я получил то, чего хотел с тех пор, как отправился в офис вербовщиков – место в космических войсках. Когда доктор признает меня годным к службе, я отправлюсь на шаттле в Великие озера, где все флотские новобранцы проходят начальную тренировку, а через шесть недель полечу в техшколу на Луне. Наконец-то попаду в космос, увижу планету с расстояния в несколько сотен тысяч километров. А после обучения отправлюсь на военном звездолете за десятки световых лет отсюда.
Так почему мне кажется, что меня только что выкинули на обочину и бросили в одиночестве?
Мои вещи прибывают на следующий день. Батальон не потрудился даже отправить мои небогатые пожитки с посыльным. Вместо этого они прибывают в стандартном армейском почтовом контейнере, маленьком пластиковом корытце чуть больше пищевого лотка. Внутри – два комплекта одежды, которые я взял с собой на Начальную подготовку и надевал после этого лишь для поездки в Шугхарт.
Так странно снова видеть свои гражданские шмотки. Это моя последняя ощутимая связь с прежней жизнью. В одном из этих комплектов я ходил повидаться с отцом – рубашка с коротким рукавом, джинсы из синтетического хлопка и тонкая куртка с капюшоном неброского серого цвета. Все это – убогое барахло, которое стоит пару долларов, тряпки для нищих. Когда я примеряю свою старую одежду, то внезапно чувствую себя ущербным, недостойным, не на своем месте. По сути, я снова стал никем: уже не солдат ТА, еще не служу на флоте.
Я переодеваюсь обратно в больничную пижаму. Как бы она ни была уныла и проста, все же это своего рода униформа, и она снова делает меня человеком, который имеет право находиться в палате военного госпиталя. Я больше не чувствую себя трущобной крысой, которая ухитрилась пробраться туда, где ей не место.
Когда я спускаюсь в кафетерий для уже традиционного дневного распивания кофе с сержантом Фэллон, место за поясом, где я носил ПП, ощущается неестественно пустым. Я до конца не понимал, насколько зависел от планшета, пока его не отобрали.
– Привет, сержант, – говорю я сержанту Фэллон и сажусь напротив. Сегодня она распустила свои темные волосы, и я впервые вижу ее без обычной прически, удобной для шлема. Так она выглядит более женственной, и обрамляющие лицо пряди волос смягчают ее точеные черты. Она привлекательная женщина, и в очках показалась бы библиотекарем, а не солдатом, если бы носила свободную одежду, скрывающую твердые, как камень, мышцы бойца.
– Здоро́во, отрыжка флотская.
Я усмехаюсь в ответ на ее приветствие:
– Еще не совсем. Придется подождать, пока док не скажет, что со мной все в порядке, а потом я отправлюсь отсюда прямиком в Великие озера на ближайший учебный цикл.
– Рада за тебя, – говорит она. – Получается, что с завтрашнего дня мы больше не увидимся.
– А что будет завтра?
– Меня отправляют в другой госпиталь на реабилитацию. Несколько недель какой-то терапевтишка будет учить меня ходить. К возвращению в батальон я окончательно потеряю форму.
Я готов поставить половину своего выходного пособия, что сержант Фэллон уже ежедневно подтягивается и отжимается в своей палате. Она не из тех, кто будет месяц просиживать штаны, смотреть сетешоу и лопать булочки. Мне уже жаль бедолагу-терапевта, которому почти наверняка будет не угнаться за новой пациенткой.
– Майор забрал мой ПП, когда я подписал бумаги о переводе, – говорю я. – Я не могу больше ни с кем связаться. Если вы вернетесь в отряд прежде, чем мне выдадут на флоте работающий ПП…
Я не знаю, попросить ее передать ребятам, что мне жаль, или что я скучаю по ним, или что мне стыдно бросать их, не попрощавшись, и не заканчиваю фразу, но сержант Фэллон просто кивает.
Потом она протягивает мне руку:
– Ты больше не в моем отряде. В общем-то, ты уже и не в ТА, так что можем звать друг друга по имени. Я – Бриана.
Я пожимаю ее ладонь:
– Эндрю, но вы и так это знали.
