Все прошлое лето Алька пробыл на море. В начале августа я на три дня вырвалась к нему. Сразу удивилась, что он – всегда такой белокожий – стал красно-смуглым, как индеец. Сразу заметила на его плечах следы солнечных ожогов и напустилась на Полину – почему она не проследила! Но Алька был такой бодрый, счастливый и ожоги давно зажили; так что я поорала-поорала и успокоилась. Из Москвы я притащила Альке подводную лодку с маленькими матросиками внутри, стреляющую торпедами и ракетами, с дюжиной кнопок и колесиков на пульте управления. Отпускать лодку в море мы не решались, а наш бассейн был маловат для ее стратегических возможностей. Поэтому мы ходили к большому общему бассейну, где не было почти никого. Там Алька подружился с толстым мальчиком, своим ровесником, они вместе запускали лодку, пуляли из всех ее стрелялок и азартно командовали матросиками через пульт управления, отдавая им смешные, абсурдные приказы… А мне отравляла жизнь мамаша толстого мальчика – ботоксная губошлепка, жена какого-то мидовского деятеля. Нудно и бесконечно она ныла на одной ноте про то, какой невозможно болезненный у нее сын и сколько приходится тратить денег на его здоровье, проводя по полгода в заграничных клиниках, и как это портит ей жизнь и отнимает ее лучшие годы. И в какой-то момент я с раздражением назло ей ляпнула:
– А мой Алеша никогда не болеет!
– Ой, сплюньте, сплюньте, – запричитала она.
А мне как-то противно и неловко было подчиниться ей – плевать через плечо, стучать по деревянному шезлонгу, и я только рукой махнула… И вот тем же вечером у Альки почему-то подскочила температура, и мы провели тревожную ночь. А потом и весь остаток лета пошел наперекосяк, и, когда я уехала, Полина чуть не каждый день докладывала мне о новых бедах – то температура, то расстройство желудка, то кашель ночи напролет… А я думала: ну что за ерунда, неужели и правда пристроился у меня на плече кто-то гадкий, невидимый, и только и ждет, чтобы я ляпнула что-то неосторожное, и он сразу: «Ага, попалась!» Но куда же смотрят наши небесные телохранители, давая волю этим мелким гадам только потому, что мы на них вовремя не плюнули!.. И вот полгода саднит это во мне, как осиное жало: сглазила, сглазила, сглазила!.. И когда Алешу стал мучить СГД, а меня чуть не убили «рикошеты» его приступов, я стала искать защиты в церкви.
Это были странные поиски. Не зная, как и к кому обратиться, я позвонила в Патриархию, и один из тамошних митрополитов поговорил со мной очень доброжелательно, вполне по-светски и по-деловому, и, едва услышал слово «болезнь», порекомендовал некий монастырь в Подмосковье и живущего при монастыре старца – почти так же, как рекомендуют хорошего остеопата или дантиста. Причем прозвучало чудноватое уверение, что старец – «сильный», а также обещание предупредить всех в монастыре, что я приеду по его, митрополита, благословению.
Мне неловко было явиться в монастырь в своей обычной одежде, пришлось искать через интернет православную одежную лавку, ехать туда и покупать то, что показалось более-менее подходящим – длинную юбку, платок, стеганый жакет со скромной вышивкой. Запомнилось, что пожилая женщина-продавщица поглядывала на меня иронично. Или мне только казалось?.. Но когда я расплачивалась, она вдруг спросила:
– К старцу собрались?
– Почему вы так думаете? – опешила я.
– Ну а как же, – вздохнула она. – Либо в паломничество, либо в обитель – к старцу. Но на паломницу вы не похожи. Да и тревога какая-то у вас. Ну, значит, к старцу.
Я подивилась этой бесхитростной дедукции, но увидела в словах женщины что-то вроде доброго знака и в душе порадовалась, что сама приехала в эту лавку, а не послала кого-нибудь… Там же я впервые услышала обращение «матушка».
– Помогай Господь, матушка, – сказала мне вслед продавщица.
…Меня встречали на дальних подступах к монастырю. Почему-то настоятель опасался, что мой водитель пропустит нужный поворот, и выслал навстречу юношу-монаха. Он стоял на перекрестке в длинной черной одежде и по-регулировщицки махал нам рукой. А потом пылил перед нами по проселку на синей «Ладе», показывая дорогу. В монастыре, помимо настоятеля, меня встречали местный епископ и еще несколько священников. Они стояли перед воротами, а я не знала, как с ними здороваться – пожимать руки или еще как-то? Но они все деликатно сложили руки на животах, так что я просто кивала в ответ на их приветствия. Потом мы в тягостном молчании сидели за столом в низком сводчатом помещении. На столе стояли блюда с фруктами, тарелки с пирожками, нарезанная огромными кусками кулебяка, кувшины с морсом и квасом.
Мне казалось странным расспрашивать священников о чем-то и вообще вести отвлеченные беседы. Я пригубила налитый мне морс, сидела и ждала – что дальше. Помню, не было ни особого волнения, ни тем более предвкушения чего-то – все та же ноющая тревога и тупая боль в сердце, которые ни на миг не отпускали.
Время от времени молчание нарушал епископ, смущенно покашливая и произнося что-нибудь вроде:
