– Мария Акимовна. – Он посмотрел на меня так пристально, что я невольно повернула голову, и встретилась с ним глазами, и увидела такие же глаза, какие вижу в зеркале – красные, воспаленные, темные от горя. – Понимаете, то, что раньше текло сквозь меня рекой и сподобляло помогать людям, тот иссякший дар… Он теперь сочится малыми каплями, но все же сочится. И я чувствую, что вы – человек, с которым надо говорить предельно откровенно. И то, что я должен до вас донести, очень тревожно, очень больно… В вашу жизнь вошла беда. И естественно, она заслонила для вас все – ведь страдает ваш сын, ваша плоть и кровь. Это – в вашем сердце. Но умом вы понимаете, что ваша беда – лишь часть большой беды, навалившейся на мир, грозящей раздавить его. Это как бы два уровня понимания. Но есть и третий уровень – не ум, не сердце, но дух… Не важно, сколь глубоко вы верите в реальность иного мира. Духовный уровень понимания доступен каждому, нужно лишь приоткрыться, расширить поле своего сочувствия, начать сострадать не только близким, не только всем людям, но и всему сущему, в том числе тому, что существует за пределами нашей жизни. И вот
Странно я чувствовала себя, сидя на лавке в той пустой и какой-то стерильной церкви, под воспаленным взглядом человека, в котором угадывала необыкновенную глубину, но страшилась заглянуть в нее… Я будто слышала и не слышала его. Слишком неожиданным был этот разговор. Слишком заслоняла от меня все прочее Алешина боль… И все еще не отпускала, терзала моя недавняя торопливая, трусливая ложь. И я сказала:
– Отец Алфей, но вы хотя бы помолитесь о моем сыне. Его зовут Алешей… Алексеем… А обо мне, наверное, нельзя молиться, я ведь некрещеная…
Он ответил не сразу, долго смотрел на оранжевые шевелящиеся пятна света, которые легли на его руки. Наконец произнес – все так же тихо, совсем спрятав куда-то свой зычный голос:
– Помолюсь. Конечно, помолюсь… Но дело в том… Дело в том, что за вас
– Молятся? Кто?
– Я не знаю, – покачал он головой. – Знаю только, что эта молитва во много раз сильнее моей…
Мы еще посидели молча. Невольно я начала думать о тех, кто ждет там, под кленами, у закрытых дверей, о том, сколько времени я отнимаю у них. Но почему-то мне не хотелось заканчивать этот разговор вот так… не знаю… формально, корыстно, что ли… Как будто я приехала к нему, только чтобы использовать его дар, вытянуть из него ту самую толику утешения… И я спросила:
– Отец Алфей, простите за любопытство, вы не похожи не только на старца, но вообще не похожи на монаха или священника… Кем вы были раньше, до монастыря?
Он оживился и, кажется, даже обрадовался моему вопросу и ответил с охотой:
– Я был скульптором. Мое мирское имя – Илья. Илья Вечерин… Если интересно, посмотрите в интернете…
– Как! – Я была удивлена. – Вечерин? Это же ваша скульптура стояла на Тверской – та, что, уж простите, никому не нравилась и которую в конце концов убрали… Постойте… Это когда же? Лет десять назад… А потом была еще скандальная дискуссия вокруг вашего проекта – памятника «Жертвам Содома»…
Неожиданно он широко улыбнулся – здоровой белозубой улыбкой:
– Да-да… Всё так… Грехи бездумных творческих метаний…
Я уже собралась уходить, и мы вместе поднялись со скамеек, но отец Алфей вдруг сказал:
– И знаете что еще, Мария Акимовна, если только у вас будет возможность, поезжайте в Иерусалим и найдите там церковь Рождества Богородицы. Это обычный старый дом неподалеку от Львиных ворот, построенный на месте еще более древнего дома. В его подвале есть место, где стояла колыбель Пресвятой Девы. Там все очень скромно, и порой там даже безлюдно – как ни странно… Помолитесь там – как сможете, своими словами…
Да, вот тогда и возник Иерусалим, просочившийся в мой сегодняшний сон…
