– Ну вот, чем богаты… Ангела за трапезой… М-да… Будем молиться за вас… Уж с Божьей помощью… А вы бы кваску, это наш, по старинному рецепту… А молитвенники-то у нас сильные (вот опять это «сильные»)… Отец Алфей тоже помолится. Он ждет вас… М-да… А расстегаи вот с яблочком, из печки прямо…
Наконец ритуал угощения – как я поняла, обязательный – закончился. Мы встали из-за стола, священники перекрестились на иконы в углу, а потом недружно сказали мне: «Помоги Господи!» – и мы с настоятелем вышли из трапезной. В соседнем помещении потчевали приехавших со мной – водителя и сопровождающего. И я увидела, что мой водитель, Александр Тарасович, энергично набивает монастырскими пирожками полиэтиленовый пакет, а сопровождающий парень-фэсэошник встает из-за стола, чтобы идти со мной. Я подняла руку в отрицательном жесте, но парень решительно сказал:
– Мария Акимовна, там люди! – и поперся за мной и настоятелем во двор.
В обширном монастырском дворе росли громадные клены. Вспыхивая на солнце рыжими звездами, с них слетали листья – свысока, из-под самого неба. Среди кленов стоял белый пятиглавый собор и маленькая церковка, тоже белая. Возле собора не было никого, а возле церковки толпилось человек сорок. Некоторые сидели на ступеньках у дверей, другие – прямо на земле, на охапках кленовых листьев, но большинство стояли – группками и по одному. Многие что-то читали, уткнувшись в маленькие книжицы. Я поняла, что все эти люди пришли, чтобы встретиться со здешним старцем – отцом Алфеем.
Как только наша троица появилась во дворе, все оторвались от книжечек и повернулись к нам. Едва взглянув на этих людей, я поняла, что в своем новокупленном наряде похожа на барыню из глупого сериала про русское купечество. Я была ряженой, фальшивой, чужой… Но у меня нет такой одежды, как у них, и никогда не было, и где такую купить, я не знаю. Пока мы шли по аллее к часовне, эти люди не сводили с нас глаз. И я подумала, что лучше мне провалиться сквозь землю, чем идти к этому старцу вот так – без очереди, по блату, сквозь толпу ожидающих, приехавших, может быть, издалека, идти, уставившись в землю, будто никого не замечая вокруг. Я не повернула назад только потому, что мне было еще более неловко перед пожилым настоятелем и перед священниками, которые ждали, встречали и потчевали меня. Я чувствовала, что настоятелю, идущему рядом со мной, тоже не по себе, и он с тревогой поглядывает на толпу ожидающих. Не доходя до церковки, настоятель остановился и обратился ко мне:
– Матушка, простите великодушно, должен спросить… Вы-то сама и сынок ваш болящий – крещеные?
И я ему соврала. Даже не знаю почему, но соврала быстро, не задумываясь:
– Да, крещеные. – Хотя на самом деле крещеный из нас только Алька, да и то лишь потому, что просьба окрестить его была последней просьбой мамы и вообще последними словами, которые я услышала от моих родителей, – через два дня самолет, на котором они летели, упал в океан где-то между Кубой и Коста-Рикой. – Крещеные, – повторила я, зачем-то закрепляя эту полуправду.
– Ну и слава Богу, – закивал настоятель, и мы продолжили путь к церковке.
Видя наше приближение, все люди поднялись на ноги. Многие стали подходить к настоятелю за благословением, склоняли головы, чтобы он перекрестил их, целовали ему руку. Мы невольно оказались в живом кольце, и я совсем растерялась, оглянулась на парня-фэсэошника и поняла по его лицу, что он тоже не знает, как быть, но, кажется, готов раздвигать людей, если те начнут напирать. Господи, только этого не хватало! К счастью, настоятель не стал задерживаться в толпе, поднялся на крыльцо церковки, открыл дверь и сразу отошел в сторону, давая мне дорогу. Но меня обогнал фэсэошник. Действуя по инструкции, он первым шагнул через порог, осмотрелся, оценивая ситуацию внутри церковки, вышел обратно и кивнул мне – чисто… Даже не оглядываясь на людей, я чувствовала, как их взгляды жгут мне спину, стегают, как розги. Трудно объяснить почему, но, наверное, никогда в жизни мне не было так стыдно, как в эти минуты на крыльце той церковки, в которую я вбежала с неприличной быстротой, словно спасаясь от чего-то…
В церковке было светло, пахло свежей побелкой. Высокие окна казались витражами – это ветки кленов, прильнувшие к стеклам, расцвечивали дневной свет желтым и оранжевым. Изнутри церковь казалась намного больше, чем снаружи. Может быть, потому, что в ней не было никакого убранства, только лежали на двух подставках икона Иисуса Христа и крест из почерневшего металла, а стены были девственно голыми.
