Stabat Mater полностью

А потом, когда мы вернулись в хоспис, я соврала Дине, что хочу спать, что болит голова, и хотела пойти в подземелье, в свою берлогу, которая всегда исцеляла меня тишиной и толстыми каменными стенами, дающими иллюзию защиты. Но вдруг мне даже думать стало страшно про берлогу и показалось, что там это жуткое одиночество совсем расплющит меня. И почему-то я вспомнила про Ваню – как забавно и трогательно он читал мне в подземелье стихи. А сегодня утром, узнав, что меня избил Зорин, вбежал в дежурку и стал расспрашивать, как это случилось, – чуть ли не со слезами на глазах, и даже пытался снять мои синяки на телефон, чтобы заявить в полицию, а потом заорал: «Задушу этого гада!» – и бросился искать Зорина… И вот я подумала, что Ваня, наверное, где-то здесь, в хосписе, и он единственный, кто может хоть на чуточку оказаться в моей шкуре, разделить мою неприкаянность и посочувствовать мне не фальшиво, а от души. Я достала телефон, чтобы позвонить ему, но вместо контактов случайно открыла ежедневник, и выскочило мое расписание: кто-то из детей – завтра, кто-то – через день, кто-то – еще через день… Как ребенка, я прижала телефон к груди – прижала к себе этот список моих мучителей и… разревелась. Посреди коридора, на всеобщем обозрении. Ревела и не могла остановиться, хоть и представляла, как я выгляжу со своей расквашенной рожей, залитой слезами, и прекрасно знала, что обо мне думают проходящие – вот рыдает избитая хахалем и брошенная шалава…

– Жаль, у меня был только один платок…

Это священник стоял передо мной и смотрел своими серыми пронзительными «рентгенами». Я и не заметила, как он подошел. Хотела вытереть лицо рукавом свитера, но задела нос, да так больно, что слезы брызнули опять. А он попытался обнять меня, но я отстранилась и даже отодвинула его рукой:

– Эй, осторожно!.. Какой еще платок?

– Чтобы вытереть слезы. У меня был платок, но я его уже отдал… И если б вы знали – кому!..

И тут я увидела, что он как бы не в себе.

– Ника, пойдемте куда-нибудь, – бормотал он, – пойдемте в храм. Я вам все расскажу! Это невероятно!..

…И вот, четверть часа спустя, я вижу ее. И бог знает почему сразу успокаиваюсь. И даже забываю о своей разбитой физиономии. И думаю о том, что за последние несколько часов рассказала о себе сначала Саше-Паше, потом – Дине, а теперь вот должна рассказать и этой женщине… Елки-палки! Да у меня начинается какая-то новая жизнь!..

Смотрю на Алешу. Он светится счастьем… С тех пор как он оказался здесь, я с замирающим сердцем видела, что он все больше худеет, истончается. Но сегодня его прозрачность вдруг обрела новое качество – через нее лучится Алешина радость… Ищу схожие черты в лицах Алеши и женщины, стоящей на коленях у его кровати. Наверное, такие черты есть, но сейчас они растворены в ярком свете их общего счастья – сияющего еще отчаяннее из-за того, что все для них может погаснуть в любой миг. Не хочу им мешать, тихо стою у двери – как незваная гостья, смиренно ожидающая – впустят или прогонят…

Женщина поглядывает на меня, не понимая – кто я, зачем меня сюда привели и почему все нас оставили. Да я и сама еще не понимаю…

– Так вы примете заявление или нет?

Девушка с двумя звездочками на серых погонах не отвечает, смотрит с неприязнью. Мы с Александром Павловичем стоим перед деревянным барьером, над которым громоздится грубо сваренная решетка, а за ней установлено толстое стекло. К решетке прикручена вывеска «Дежурная часть».

– Так вы примете?! – Александру Павловичу приходится наклоняться, чтобы кричать в щель между барьером и стеклом…

В полицейском отделении невыносимо душно, висит тяжкий запах – то ли пота, то ли старого линолеума. Мы вымокли по дороге сюда – попали под грозу и ливень, и от этого духота еще противнее. Александр Павлович снимает куртку и остается в обтягивающей футболке, изрисованной скелетами и черепами. К запаху полицейского участка примешивается сладкая вонь его дезодоранта. Руки Александра Павловича густо покрыты татуировками – черными и цветными. Знаю, что в хосписе его прозвали Сашей-Пашей. Прозвище ему подходит. Этот некрасивый пожилой человек нелеп и неприятен в своих потугах выглядеть юнцом… Но сегодня я сам увязался за ним, когда он собрался в полицию, чтобы заявить на Зорина.

– Примите заявление! Избит человек! – кричу уже я, пытаясь поймать отсутствующий взгляд девушки-лейтенанта.

– Это наша сотрудница, медсестра хосписа! Избита прямо во время работы! – подхватывает Александр Павлович.

– И где она? – В глазах дежурной впервые мелькает подобие интереса, но не из-за происшествия в хосписе, а потому, что она начинает разглядывать Александра Павловича – его инфернальную футболку, его серьги и расписные руки.

– Где она?.. Там, на работе. – Александр Павлович неопределенно показывает себе за спину.

– Ходит? В сознании?

– Ну… Да…

– Тогда заявление должна сделать сама потерпевшая. Либо ее законный представитель. Побои сняли?