Смотрю на Александра Павловича, ожидая, что он ответит. Но он почему-то смущен и растерян.
– Нет, – говорю я, – там работает Александр Павлович, он медбрат. А я – просто знакомый потерпевшей.
– Знакомый, да, – повторяет майор, словно подбадривая меня. – И что там у вас случилось? – Майор подтягивает к себе лист бумаги и берет ручку, будто собирается записывать. Его руки, плечи и особенно грудь в вырезе майки покрыты густо-кучерявой черной шерстью.
– Мы уже изложили в заявлении, – я стараюсь говорить спокойно, но вся эта ситуация, и сам майор, и дурацкий разговор в коридоре с Александром Павловичем дико раздражают меня. – Сегодня ночью врач хосписа Семен Зорин напал на медсестру Веронику… Веронику… – я пытаюсь вспомнить Никину фамилию.
– Фомичеву, – подсказывает Александр Павлович.
– Да. Напал на Веронику Фомичеву, избил ее. Возможно, сломал нос, но это пока неизвестно – рентген не успели сделать…
– А почему набросился? По какой причине?
– По какой причине?..
Я вспоминаю Нику – какой она была сегодня утром – тихую, печальную, непохожую на себя, с длинными синяками под глазами, странно напоминающими карнавальную маску. Ника сидела на койке в сестринской дежурке, привалившись к стене, безучастная ко всему. На мой вопрос, почему Зорин избил ее, с горечью сказала: «Ревность, Ванечка. Обычная ревность. Любой мужик имеет право». Подняла на меня погасший, тоскливый взгляд и добавила: «Я очень устала, Ваня…»
– Зорин напал на Фомичеву из хулиганских побуждений, – я стараюсь отвечать майору на протокольном языке.
– Пьяный был, – добавляет Александр Павлович.
– Да. В состоянии алкогольного опьянения…
– Так. С этим мы разберемся, да. – Майор постукивает концом ручки по листку, на котором он так и не написал ни одной буквы. – А вот не связан ли этот инцидент с тем, что происходит в вашем хосписе? Я имею в виду организованную там антиобщественную акцию.
– Нет, – говорю я. – Никак не связан. Это чистое хулиганство.
– Да, хулиганство, – задумчиво повторяет майор. – Возможно… Но вот что касается акции… Тут есть вопросы… Вы, кстати, имеете к ней отношение? – Он отводит взгляд в сторону, глядит в окно, будто наш ответ ему не особо интересен.
А я смотрю на горбоносый профиль майора и думаю о том, что первый раз в жизни оказался в полицейском участке, и какие тут действуют законы, я не знаю. Уж наверняка не те, что прописаны в кодексах и прочих конституциях. Может быть, майор имеет полномочия сразу арестовать нас, узнав, что мы причастны к «антиобщественной акции»? И не окажемся ли мы через пять минут в ближайшем к майорскому кабинету «обезьяннике»?.. А если он потребует, чтобы мы назвали зачинщиков, – что нам тогда делать?..
Но майор, кажется, не собирается давить на нас или запугивать.
– Послушайте, уважаемые, это не допрос, – говорит он мягко. – Я только предполагаю, что вы знаете людей, которые заварили всю эту кашу. И хочу, чтобы вы их предупредили: не надо! Да, не надо! Они не знают, на что идут. Решение о закрытии хосписов будет выполнено так или иначе.
– Что значит «так или иначе»? – подает голос Александр Павлович.
– «Так» – значит по доброй воле. А «иначе» – значит иначе, да… Тут вот какое дело. У меня племянник тоже больной этой СГД. Пятилетний мальчик, сын сестры. Он был в другом хосписе, не в вашем. Сегодня сестра забрала его домой. Что делать дальше, не знает. Дали ей какие-то пилюли, сказали, хватит на неделю. Да… Не спрашивайте, как я отношусь ко всему этому. Что решено, то решено, надо выполнять. Так что прошу, передайте мои слова вашим протестантам: не надо!.. Э, да вы сейчас сами все поймете, – говорит майор, увидев за окном серый автобус, подъехавший к отделению.
Едва выйдя от майора, мы слышим тяжелый топот. По коридору навстречу нам идут люди в черной амуниции. Поверх бронежилетов на них нацеплены гроздьями какие-то подсумки и обоймы, на поясах болтаются дубинки, руки заняты армейскими баулами и громадными шлемами. Они идут, как бы не замечая не только нас, но и местных полицейских: кто не отскочил – пеняй на себя! С грохотом открывают решетки «обезьянников», сваливают туда снаряжение и идут за новыми партиями баулов, серых ящиков и алюминиевых щитов. Прижимаясь спинами к стене, мы добираемся до выхода и видим два автобуса, на которых прибыли черные гвардейцы. Автобусы больше похожи на бронемашины с бойницами вместо окон.
– Это что же, – ошеломленно говорит Александр Павлович, – всё по наши души?..
Я не отвечаю, поворачиваюсь и иду в сторону хосписа.
Александр Павлович нагоняет меня:
– Ваня, вы куда?
– Как это – куда? В хоспис, – механически отвечаю я и вдруг останавливаюсь.
И в самом деле – куда?
– Ваня, вы, наверное, думаете о том же, о чем и я? – Александр Павлович заглядывает мне в глаза. – Куда и зачем мы лезем к ч… в зубы? Не знаю, как вы, Ванечка, а я, наверное, не гожусь в герои-добровольцы! Вы рожи этих гвардейцев видели – гранитные рожи с пустыми гранитными глазами? Даже одного из них хватит, чтобы проломить нам всем бошки и свернуть шеи. А их там…
