Минуту-другую я жалею, что не учила испанский вместо французского, чтобы понимать разговор между Сельмой и стоящим за ней мужчиной, который наблюдает, как она осыпает мальчика любовью. До боли ясно, что Сельма живет ради него. Мужчина что-то с нежностью ей говорит, словно она хрупкая ваза. Когда Сельма зацеловывает мальчика в лоб, в нос, в щеки, в глазах мужчины безмерная благодарность.
Меня разъедает чувство вины, когда я вспоминаю все предположения, к которым пришла за несколько секунд слабой уверенности, что она крадет деньги.
Открывается и закрывается дверь машины Шона, но я не свожу глаз с мальчика. Что за жизнь у него сейчас, в таком заключении, без способности видеть, двигать руками-ногами, когда его тело – это тюрьма?
– Еще он частично глухой, – рассказывает Шон. У меня от слез щиплет в глазах. Сельма выходит из фургона, и мужчина ее обнимает, в его глазах стыд и вина. Он отстраняется, на его лице явное беспокойство, когда он внимательно смотрит на нее и оглядывается на ресторан. Он явно не хочет, чтобы она так поступала.
– Она ворует ради сына и внука?
– Зятя. Ее дочь родила и бросила мужа одного воспитывать сына. Он получает алименты, но их не хватает. У Сельмы тяжелый артрит, но каждый божий день она замешивает тесто ради своих парней, и это делает ее счастливой. Самое печальное то, что она неотъемлемая часть этого ресторана. Без нее он не будет прежним. И ублюдки, которому он принадлежит, за восемь лет даже не подняли ей зарплату.
Я сглатываю ком в горле.
– Я ждала, когда расскажу тебе о ее воровстве. Сомневалась, что ты мне поверишь. Я почти не верила в это сама, пока не увидела. – Шон стирает слезу с моей щеки, и я поворачиваюсь к нему. Увидев его взгляд, я решаюсь договорить: – Ты знал, знал, что я это увижу.
– И что ты почувствовала?
– Это намного хуже разбитых часов. – В его глазах появляется что-то похожее на удовлетворение, но потом он смотрит мимо меня, как мужчина увозит своего сына. Через несколько минут Сельма возвращается за прилавок и с улыбкой на лице начинает раскатывать лепешки. Я поворачиваюсь к Шону и внимательно в него всматриваюсь.
– Кто ты такой, черт возьми?
Неужели двадцатипятилетний мужчина будет стирать белье своих друзей, искренне волноваться о проблемах с выручкой Сельмы и о ее внуке с ограниченными способностями, будет презирать деньги, время, не уважать статус и ни капли не волноваться о будущем?
Да, и этот мужчина – Альфред Шон Робертс.
Вот кто.
И в эту минуту я разрешаю себе доверять ему немного больше. Но вместе с тем зарождающиеся чувства заставляют меня задуматься. Его слишком легко полюбить. Этот человек, отрицающий правила и границы, может быть для меня опасен. Почувствовав мой страх, Шон наклоняется и долго-долго целует меня. Когда он отстраняется, я чувствую, что погружаюсь все глубже, все больше втягиваюсь и испытываю самые противоречивые чувства.
– Серьезно, Шон, кто ты?
– Я – жутко голодный мужчина с чистым бельем. Не хочешь отведать мексиканской кухни?
Мне удается только кивнуть.
Шон ведет меня за руку в темный бар. Мы объелись фахитас, и у нас распирает животы. Карманы, наоборот, стали легче после того, как мы щедро одарили Сельму чаевыми. Я смущенно верчусь за Шоном и осматриваюсь в новой обстановке: разноцветные неоновые лампы на стенах и пол, уставленный затертыми до дыр низкими столиками. Единственная новая на вид вещь – музыкальный автомат в самом дальнем углу. Барная стойка имеет форму обувной коробки и от нее разит прокисшей тряпкой для посуды.
– Как жизнь, Эдди? – здоровается Шон с мужчиной за баром. Эдди лет тридцать и всем своим видом он демонстрирует грубую силу. Глаза у него как непроглядная тьма, а размеры, мягко говоря, отпугивают. Когда Эдди закидывает себе на плечо замызганное полотенце, я тут же замечаю на его руке знакомую татуировку.
– Привет, дружище, – отвечает тот и разглядывает меня из-за крепкого тела Шона. – Теперь вижу, чем ты был занят.
Шон криво ему усмехается.
– Познакомься с Сесилией.
Я скромно машу ему рукой из-за плеча Шона.
– Привет.
– Что будешь пить?
Я нерешительно сжимаю руку Шона. Он знает, что я несовершеннолетняя, и гладит большим пальцем мою ладошку.
Он понимает.
Конечно, он понимает.
– Я буду пиво. – Он поворачивается ко мне. – А ты?
– Виски с колой.
Я почти хихикаю, когда Шон приподнимает брови, и наклоняюсь к нему.
– Всегда хотела его заказать. Другой вариант – мартини, но сомневаюсь, что в заведении Эдди есть такие напитки.
Он улыбается.
– Ты правильно подумала.
Шон оплачивает напитки и ведет меня к столику в самом дальнем углу рядом с музыкальным автоматом. Он вытаскивает оставшиеся после стирки четвертаки и отдает их мне.
– Выбирай с умом, или Эдди выкинет нас отсюда нахрен.
Я беру деньги и, выбрав несколько песен, возвращаюсь к Шону за стол. Он протягивает мне стакан, и, поблагодарив, я делаю большой глоток. Виски обжигает горло, и с вытаращенными глазами я начинаю кашлять. Шон кривится и поворачивается к Эдди, который неодобрительно приподнимает бровь.
