Получив государственную дотацию, раковая опухоль антисемитизма дала метастазы во все сферы жизни общества, затронув почти каждую еврейскую семью.
В течение шести лет (1950–1956 гг.) обучения во 2-м Московском медицинском институте им. И.В. Сталина я одновременно находился на рабочем месте в лаборатории патофизиологии Института гематологии и переливания крови, которой руководил академик АМН Николай Александрович Федоров. За это время группой ученых этого института, в том числе и при моем участии, был создан новый отечественный кровезаменитель полиглюкин, который до сих пор с успехом используется в хирургической клинике. Все свободное от занятий время, включая выходные и студенческие каникулы, я не вылезал из института, исследуя действие опытных партий полиглюкина на лабораторных животных. Потом мне было поручено изучить влияние этого препарата на кроветворение (тема защищенной впоследствии кандидатской диссертации).
В институте у меня уже были собственный кабинет, прикрепленные лаборанты, а главное, несколько серьезных публикаций, в том числе представленные на международных гематологических форумах.
Получив в 1956 году диплом врача, я пришел зачисляться на штатную должность младшего научного сотрудника. К этому времени от злокачественной опухоли мозга скоропостижно умирает прежний директор Института гематологии и переливания крови академик АМН Андрей Аркадьевич Багдасаров. На смену ему пришел новый директор Киселев. Н.А. Федоров много раз ходил к нему с моим заявлением, и все понапрасну. Мой научный руководитель был настоящим русским интеллигентом, и он не мог повторить мне того, что Киселев говорил ему о переполненности института евреями. «Подожди месяц, другой, авось все образуется», – утешал меня Николай Александрович. Промариновали меня около года. На это время я устроился врачом пункта неотложной помощи, который располагался рядом с институтом в поликлинике на улице 8 Марта. Отдежурив очередные сутки, как на вторую работу, я возвращался к своим исследованиям. В Институте гематологии и переливания крови мои товарищи шутили: у нас привозят только Киселева и Гольдмана. Только у директора была «персоналка», а меня после бессонной ночи подвозила машина с красным крестом. Ни к чему хорошему это подвижничество не привело. В конце концов пришлось устраиваться на другую работу.
На встречах однокурсников, на которые мы собирались через каждые 10 лет после выпуска, оказалось, что никто из бывших студентов-евреев по административной лестнице так и не поднялся. Больше «повезло» другим, кто, не отличаясь высокими профессиональными медицинскими знаниями, проявлял большое рвение к профсоюзной и партийной работе.
Мой отец, получивший звание профессора, так и не смог занять кафедру в Москве и по совету академика Зеленина вынужден был поехать на периферию в Витебский медицинский институт.
Хорошего врача всегда одолевают сомнения. Недаром говорят, что «врач каждый раз умирает вместе со своим пациентом». В письме к Берии от 27 марта 1953 года академик Виноградов написал следующее:
Для личной судьбы Лидии Тимашук запоздалое покаяние академика Виноградова никакого значения уже не имело. Ее правда оказалась хуже воровства. Невольную ошибку «кремлевских врачей», приведшую к смерти высокопоставленного чиновника, Сталин умело развил до уровня общенациональной трагедии. Лидию Тимашук использовали для реализации преступных целей. В ее конфликт с коллегами намеренно втянули десятки посторонних к этому спору высококвалифицированных врачей, которых готовили к истреблению. Ее виной и одновременно бедой, как и многих других советских граждан, оказалась слепая вера в Сталина. Месяца не прошло со дня его смерти, как Лидию Тимашук заставили вернуть незаслуженно полученный орден Ленина. Об этом тоже позаботился Президиум ЦК КПСС. Имя Тимашук в последний раз попало на страницы центральных газет.
Доносчику – первый кнут. На ХХ съезде КПСС Хрущев представил ее как одного из главных виновников «Дела врачей».
Как бы там ни было, но в истории советской медицины Лидия Тимашук воспринимается теперь не иначе как символ корпоративного предательства.
После отставки Хрущева она безуспешно пыталась апеллировать к XXIII съезду КПСС:
