Некий центральный «фатальный» вопрос, который проходил через всю историю независимости Финляндии, тоже должен был подвергнуться анализу, а именно 1918 год. Рассмотрение этого вопроса в 1960-х гг. и поставило межвоенную Финляндию в некотором важном отношении на свое место. Зло и варварство, оказывается, не было принадлежностью лишь чёрта и русских, а с таким же успехом оно могло быть обнаружено в финнах и Финляндии.
Когда в 1960-х гг. коммунизм начал казаться уже не смертельной опасностью, а все больше лишь странным душевным заболеванием, то его начали рассматривать все более объективно. В середине 1960-х гг. наконец победила мысль об интеграции духовно заблудшей части обратно в общество через приведение их к политической ответственности. Понимание распространилось и на ту духовную позицию, которую представлял коммунизм: ведь, несмотря на иррациональность, в нем было некое подобие красоте сектантства. Стоит, наверное, заметить, что именно в это время также был воздвигнут памятник красным, «погибшим за свои убеждения». Ультралевые резко осуждали слово «гибель», в котором они видели — и, вероятно, не без причины — отрицание самой идеи. С другой стороны, под «гибелью» могли понимать то, что, кроме погибших на поле сражения, среди красных жертв 1918 г. было действительно значительное количество казненных и умерших от болезней.
Рост ценности простого народа Финляндии начался в 1950-х гг. и достиг пика в 1970-х гг., когда интеллигенция начала соревноваться в подражании ему и заискивании перед ним.
Это, конечно, было связано с большими изменениями в обществе, к которым относились подъем жизненного уровня, урбанизация, большая миграция, огромный рост образования и средств масовой информации.
В то же время, как и во всей Европе, произошло известное выравнивание, с которым также было связано признание ценностей массовой культуры. Первопроходцем на этом пути были англосаксонские страны, массовой культуре которых в военное время и в 1950-е гг. в Финляндии героически противостояли. Речь шла о победе нового понимания культуры. Истина, добро и красота утратили свое положение в энциклопедических определениях «культуры». Вскоре и к произведениям культуры начали относиться в потребительском духе — в духе максимы, высказанной более 200 лет назад Бентамом: если игра в пуговицы доставляет больше удовольствия, чем поэзия, значит, она ценнее.
С позиций сегодняшнего дня кажется сомнительным, было ли у интеллигенции какое-нибудь преимущественное положение по сравнению с мыслящим менее абстрактно простым народом. Если он получал большее удовольствие от игры в «очко», чем интеллигенция от театра, то его увлечение было более ценным.
По мере того как потребительски-гедонистический взгляд все более утверждался, культурная атмосфера в межвоенной Финляндии стала казаться все менее качественной и более унылой, а одновременно осуществленное в СССР рациональное удовлетворение желаний стало казаться абсолютно разумным и похвальным.
Кроме того, авторитарные и иерархические модели мышления, которые распространялись в межвоенной Финляндии, в свете тоталитарных теорий можно было рассматривать как опасно близкие к тем, которые были присущи нацистской Германии. Ученые типа Адорно, изучавшие приход Гитлера к власти и его популярность среди народа, предполагали, что они нашли корень зла в головах немецких бюргеров, отличительными чертами которых были порядочность и послушание. Таким образом, из гражданского непослушания сделали добродетель.
Оценивая радикализм 1970-х гг. с новых позиций, мы можем признать, что приговор, который он вынес межвоенной Финляндии, был незаслуженным и отражал прежде всего его собственную ограниченность.
Следует ли таким образом «реабилитировать» историю «первой республики»90? Ведь по отношению к войнам президент Койвисто хотел это публично сделать.
Глупость и зло любого десятилетия реабилитировать, конечно, не следует. Однако трудно сказать, когда их было больше: ъ 1930-х или в 1970-х гг. В свете нынешних исторических свидетельств было бы безумием жаловаться — в духе периода «финляндизации» — на то, что в межвоенный период в Финляндии не могли в достаточной степени оценить Сталина и его систему и не пытались добиться его доверия.
Следует осознавать, на какой основе зиждятся наши представления о прошлом. Также необходимо соотнести свое «самовидение» с внешним миром и, исходя из этого, уточнить, как изменяется и уточняется наше представление об истории благодаря новым исследованиям и перспективам.
У нас нет причин верить в то, что в истории все повторяется. Наряду с цикличными явлениями, можно обнаружить и уникальность. Ведь, как сказал Гераклит, мы не можем два раза войти в одну и ту же реку.
