Это произошло в соответствии с дарендорфскими общественными теориями88, в которых Кекконен хорошо разбирался. Теперь, когда коммунисты ассимилировались в обществе, когда они несли ответственность вплоть до правительства, их уже нельзя было использовать для олицетвотрения зла. Они больше не были «рюсся», а русских уже нельзя было дъяволи-зировать, а буржуазия, выступая в качестве партнера, больше не могла олицетворять для коммунистов то абсолютное зло, уничтожение которого означало бы конец всего зла в мире.
Это был тот путь спокойного мелкобуржуазного развития, который все время представляла таннеровская социал-демократия. Марта
Салмела-Ярвинен89 не зря назвала свою вышедшую в 1960-х гг. книгу своих воспоминаний «Мы все не безгрешны». Для того времени это было довольно смело и хлестко.
Ристо Алапуро отметил, что как в 1930-х, так и в 1970-х гг. общественное развитие и студенческое движение шли в противоположных направлениях.
В 1920-х гг. студенческая молодежь стремилась к (или во всяком случае, проповедовала стремление) к интеграции рабочего класса с обществом. Когда же в 1930-х гг. это осуществилось, то та же самая студенческая молодежь выступила против.
В 1960-х гг. студенты поддержали интеграцию коммунистов в общество, но когда их большая часть стала интегрироваться в общество, то тайстовцы яростно выступили против этого.
Студенческая молодежь была заинтересована не в том, чтобы сделать общество лучше, а в том, чтобы сделать его совершенным. Мнимое «лучшее» всегда является врагом реального хорошего.
По подобной схеме развивался молодежный радикализм на Западе, но Финляндия шла своим путем. Как отметил Ристо Алапуро, во Франции и в Италии, как и в Финляндии, была сильная коммунистическая партия. В этих странах была своя студенческая революция. В Финляндии коммунисты и студенты нашли друг друга, а во Франции нет. Разница, как считает Алапуро, заключается в том, что в Финляндии 1960-е гг. были для многих анализом травмы 1918 г. Мы можем согласиться с этим и добавить, что упомянутая травма и своеобразное отношение Финляндии к России влияли на историю Финляндии с начала независимости и придавали ей свои специфические черты.
Однако далеко не все были готовы объявить о своей неполноценности и довольствоваться такой ролью. Для сталинизма, а вслед за ним и для тайстовства признания Марты Салмела-Ярвинен в том, что все «не без греха», было как красная тряпка, как пощечина самым святым истинам марксизма-ленинизма.
Отношение финнов к Сталину можно кратко охарактеризовать тем, что оно было таким же, как их отношение к истине.
В довоенное время, в годы войны и в конце 1940-х гг., когда финская культура отвергала «неодемократию», отношение к сталинистскому понятию истины было безусловно отрицательным. Финны смогли наглядно и ощутимо убедиться в том, что рабство оставалось рабством и тогда, когда его называли свободой, война была войной, а мир был миром вне зависимости от того, в какой упаковке это предлагалось. Также независимость была независимостью, а зависимость зависимостью, сколько бы ни говорили о «добровольном и честном союзе», о «демократической республике» и об объединении родственных народов. И, наконец, честные люди всего мира думали то, что думали, независимо от того, что СССР всех их объявил своими сторонниками. Так же было и в Финляндии. Следует отметить, что к тем, кто поддерживал коммунизм, искренне верил в него, не относились доброжелательно или с симпатией как к заблудшим. Как сказал Исай Берлин, людей, верящих в такое безрассудство, считали тем более опасными, и, кроме того, не было никакой особой причины верить в их добрые намерения, принимая во внимание, какова была в действительности программа коммунизма как в восточной стране, так и в Восточной Европе и какова она была бы в Финляндии по обещаниям Куусинена и Эйкия.
В 1950-х гг. произошел прорыв в мышлении. Поколение сердитых молодых людей, нигилистов (как Базаров Тургенева), восприняло релятивизм в «абсолютном» значении (ссылаюсь на Исайя Берлина) и стало применять его при анализе прошлого и настоящего Финляндии. Согласно такому подходу, отношение СССР к разным проблемам было априори такими же правильными и справедливыми, как и собственно финское, по сути, даже гораздо больше, так как финны не должны были забывать о реальном соотношении численности населения, которое составляло 1:50. При благосклонном отношении Кекконена это мышление стало своеобразным краеугольным камнем государственной идеологии.
Финское обывательское политическое мышление перед войной было в значительной степени «бинарным»: оно видело лишь истину и ложь, правильные и неправильные возможности и вряд ли признавало целесообразность добродетелью.
