Ситуация осени 1939 г., вероятно, полностью соответствовала ожиданиям Сталина. Военная мощь Красной Армии была, по крайней мере в количественном отношении, самой внушительной в мире. Вторая по значимости держава Балтийского региона — Германия, была ближайшим союзником СССР, и с ней была договоренность о том, что Финляндия входит в сферу интересов СССР. Вмешательство западных стран, по крайней мере в ближайшее время, было исключено даже и в силу технических причин, а длительную операцию Сталин не планировал.
С точки зрения Финляндии, можно было считать, что после подписания пакта Молотова — Риббентропа у СССР больше не было никаких оснований продолжать утверждать, что территория Финляндии может представлять для СССР угрозу со стороны Германии — лучшего друга СССР. Именно так оптимистично и доложил из Москвы в августе 1939 г. посол Финляндии Аарно Юрье-Коскинен.
Пессимисты же имели основания предполагать худшее, особенно в тот момент, когда страны Прибалтики получили приглашение на переговоры.
Как известно, Сталин лично участвовал в переговорах с финской делегацией и вел себя чрезвычайно деликатно.
Манеру поведения Сталина часто называли грубой, но по другим, также достоверным рассказам, он умел быть и очень любезным. Часто эта любезность проявлялась в ситуациях, когда Сталин чувствовал неограниченные возможности покорить объект своего внимания. Неоднократно случалось, что человека, только что пользовавшегося благосклонным расположением диктатора, вскоре казнили.
Психиатр Эрих Фромм расценивал поведение Сталина как «несексуальный садизм», что означало получение удовольствия от безусловной и безграничной власти над каким-нибудь живым существом. Заставлять жертву чувствовать боль — это лишь один из способов господства, но вовсе не единственный. Во всяком случае, чувство полноты власти безусловно является звездным часом садиста и основой его хорошего настроения.
Во время первой встречи с финской делегацией Сталин был в хорошем настроении и держался любезно. Его особенно позабавил рассказ о том, что делегацию из Хельсинки провожали с песнями.
Когда же Паасикиви сказал, что вряд ли их встретят с песнями при возвращении, если они привезут плохой договор, Сталин заверил, что песни, несомненно, прозвучат. Находящийся на вершине славы диктатор посчитал забавным, что пение финнов будет зависеть от него. Подобные нематериальные дела, будь то государственные соглашения или выступления римского папы, были для него несущественными. Когда т.Сталин с иронией спросил, сколько дивизий имеется у папы. Встретившись теперь с финской делегацией, он почти точно знал, сколько у нее дивизий. То же настроение, которое выражало пение провожающих, на его взгляд, не заслуживало ничего, кроме усмешки.
Терпение Сталина на переговорах продлилось недолго. Когда стало ясно, что финская сторона не собирается соглашаться с предложенными советской стороной условиями, которые гарантировали бы «прочную связь Финляндии и СССР» и когда даже грозная статья в «Правде» не испугала финнов, то было решено решить вопрос военным путем.
Речь шла не о каком-то военном нападении и захвате территории. Согласно сталинистской логике, вопрос можно было решить с согласия финского народа взаимовыгодно для обеих сторон. То, что этот народ имел своего представителя в лице демократически избранного парламента и пользующееся доверием правительство, не являлось препятствием, ведь демократия Финляндии была буржуазной демократией, а значит, никак не могла сравниться с советской демократией. И точно так же, как в 1918 г., Финляндию начали «демократизировать», используя для этого все военные ресурсы великого, «более демократического» соседа.
Вооруженные силы социалистического соседа, конечно же, не могли напасть на другую страну и причинить ей вред. Но зато ничто не могло помешать прибегнуть к справедливым военным мерам, таким, как оказание помощи дружественному правительству, когда оно этого просит. Такая помощь была нужна, поскольку буржуазные правители не собирались осчастливить Финляндию демократизацией по советскому образцу. Из этого также следовало, что ответственность за применение насилия во время революции полностью лежит на сопротивляющейся буржуазии, а величина этого насилия зависит от того, в какой мере будет сопротивляться буржуазия.
Для ортодоксального решения финского вопроса, соответствовавшего идеологическим требованиям применения обоснованного насилия, потребовался совершенно новый сценарий: в Финляндии должно было произойти народное восстание, которое привело бы к созданию нового, действительно представляющего народ правительства, которое попросило бы помощи у советского государства. Такая помощь была бы, конечно, оказана, а чтобы продемонстрировать всему миру свое сочувствие к трудящимся и превосходство социалистической системы, следовало передать соседу большую территорию.
