Во-вторых, Каменев не мог не учитывать опыт Первой русской революции, когда после разгона II Государственной думы в 1907 г. перед РСДРП «как представительницей рабочего класса стал вопрос участия или неучастия в выборах и в самой III Думе, Думе контрреволюции»[911]. Как писал Г.Е. Зиновьев в 1925 г., «…партия решила этот вопрос утвердительно. Для нее было ясно, что, несмотря на то, что правительство создавало третью Думу для прикрытия самодержавия, на деле эта Дума будет раскрывать перед народом истинную, контрреволюционную его сущность, – что и случилось на самом деле. Партия далее принимала во внимание, что третья Дума, созываемая при таких обстоятельствах и после таких уроков, не сможет питать в среде пролетариата и [беднейшего] крестьянства никаких иллюзий насчет того, что такая Дума сама, без народа, завоюет для народа землю и полную свободу. А главное, партия считалась с теми соображениями, что раз нет налицо объективных данных для противопоставления сейчас же выборам в Думу непосредственно широкого выступления масс пролетариата, то, несомненно, даже при таких обстоятельствах партия пролетариата обязана принимать участие в выборах хотя бы в черносотенную, контрреволюционную Думу, раз она может рассчитывать в ходе выборов развернуть некоторую массовую агитацию и может надеяться в самой Думе использовать трибуну для с.-д. агитации среди масс»[912]. Мог ли Каменев, на чьих глазах из партии вычистили отзовистов, не учитывать все это в мартовские дни 1917 года? Не мог. Он совершенно ясно сделал из опыта 1907 г. вывод о необходимости принимать участие в легальных учреждениях и по крайней мере наладить взаимодействие с Временным правительством. Тем более что из Ачинска в те дни было объективно сложно в полном объеме оценить роль и значение Петроградского Совета.
В-третьих, до возвращения из эмиграции Ленина Каменев был далеко не единственным, кто придерживался тактики «контроля» и «давления на Временное правительство». Безусловным его сторонником до 7 апреля – дня публикации Лениным «Апрельских тезисов» в газете «Правда» – был в этом отношении и Сталин[913].
Троцкий не особенно покривил душой, когда написал в «Истории русской революции» о природе тогдашнего (1917) союза Каменева со Сталиным: «Большевик почти с самого возникновения большевизма, Каменев всегда стоял на правом фланге партии. Не лишенный теоретической подготовки и политического чутья, с большим опытом фракционной борьбы в России и запасом политических наблюдений на Западе, Каменев лучше многих других большевиков схватывал общие идеи Ленина, но только для того, чтобы на практике давать им как можно более мирное истолкование. Ни самостоятельности решения, ни инициативы действия от него ждать было нельзя. Выдающийся пропагандист, оратор, журналист не блестящий, но вдумчивый, Каменев был особенно ценен при переговорах с другими партиями и для разведки в других общественных кругах, причем из таких экскурсий он всегда приносил в себе частицу чуждых партии настроений. Эти черты Каменева были настолько явны, что никто почти не ошибался насчет его политической фигуры. Суханов отмечает в нем отсутствие “острых углов”: его “всегда необходимо взять на буксир, и если он иногда упрется, то не сильно”. В таком же духе пишет и Станкевич: отношения Каменева к противникам “были так мягки, что, казалось, он сам стыдился непримиримости своей позиции; в комитете он был, несомненно, не врагом, а только оппозицией”. К этому почти нечего прибавить.
Сталин представлял совершенно иной тип большевика и по своему психическому складу, и по характеру своей партийной работы: крепкого, теоретически и политически примитивного организатора. Если Каменев, в качестве публициста, в течение ряда лет оставался с Лениным в эмиграции, где находился очаг теоретической работы партии, то Сталин, в качестве т. н. практика, без теоретического кругозора, без широких политических интересов и без знания иностранных языков, был неотделим от русской почвы. Такие работники появлялись за границей только наездами, чтоб получить инструкции, сговориться насчет дальнейших задач и вернуться снова в Россию. Сталин выдвинулся среди практиков энергией, упорством и изобретательностью в закулисных ходах. Если Каменев, по свойствам своей натуры, “стеснялся” практических выводов большевизма, то Сталин, наоборот, склонен был отстаивать усвоенные им практические выводы без всякого смягчения, сочетая настойчивость с грубостью»[914].
