Стремясь расколоть троцкистов, 25 октября Политбюро приняло постановление: «По отношению к тем из бывших троцкистов, к которым были применены меры административного порядка, открыто заявляющим о своем разрыве с оппозицией и прекращении фракционной борьбы, признании генеральной линии партии и решений партии правильными (хотя их заявлений и не достаточно для принятия в партию), ОГПУ должно отменить административные меры; что же касается активных бывших троцкистов, то ГПУ смягчает им административную меру, ограничиваясь применением полуссылки с изъятием пунктов, где им должно быть воспрещено проживание»[1422].
Иван Никитич, наконец, написал тот текст, который от него требовали сталинцы. 30 октября Политбюро сочло очередной вариант заявления Смирнова «приемлемым»[1423]. Заявление было опубликовано в «Правде» 3 ноября[1424].
По словам Виктора Сержа, Иван Никитич Смирнов прямо заявил одному из его друзей: «Я не могу выносить бездействие. Я хочу строить! Варварскими и зачастую глупыми методами, но ЦК строит будущее. На фоне строительства новых индустриальных гигантов наши идеологические разногласия не столь уж важны»[1425].
При этом по-прежнему стойко держались Тимофей Владимирович Сапронов и его немногочисленные сторонники. 30 октября 1929 г., рассмотрев вопрос «О сапроновцах», которые развернули активную, насколько им это позволяли их скромные возможности, деятельность в подполье, Политбюро постановило «…изолировать Сапронова и активных сапроновцев»[1426].
Под давлением усатой Судьбы Объединенная оппозиция окончательно разлетелась на составляющие. Однако многие из тех, кто после окончательного разгрома Объединенной оппозиции «разоружались» внешне и формально, продолжая как минимум вести втихаря антисталинские разговоры (прежде всего это относилось к троцкистам и сапроновцам и только потом зиновьевцам), давали все основания Сталину и его команде для обвинения в «двурушничестве». Как заметил в своем заявлении в ЦК ВКП(б) сторонник Свердлова, а затем, после смерти Якова Михайловича (1919), Троцкого Лев Семенович Сосновский: «Часть моих бывших единомышленников, ранее меня порвавших связи с троцкизмом (я говорю только о некоторых из них), возвраща[лась] в партию с совершенно неправильным убеждением, будто бы политика партии за последние годы приближалась к нашей, троцкистской [абсолютный факт. –
К вопросу «О Зиновьеве и Каменеве» Политбюро вернулось 25 декабря 1929 г. Политбюро приняло постановление: «а) в связи с поступившими новыми материалами о закулисной фракционной работе, главным образом Зиновьева и Каменева, признать необходимым применить по отношению к ним более строгий курс; б) предложить Орграспреду предоставить Зиновьеву работу вне Москвы»[1429]. В результате 31 декабря 1929 г. Г.Е. Зиновьев, который не мыслил себе работы вне столиц, дошел до признания в письме «Дорогому товарищу Сталину» своей прежней фракционной деятельности «позорной и постыдной»[1430]. По итогам активной деятельности ЦКК ВКП(б) во главе с Серго Орджоникидзе и сталинско-бухаринских (пока что) органов государственной безопасности подпольные организации бывшей Объединенной оппозиции были в целом разгромлены. Однако старые большевики привыкли к подобным разгромам еще во времена царской охранки.
Позднее, 13 января 1935 г., будучи арестован, Г.Е. Зиновьев напишет заявление, в котором говорится: «Я утверждал на следствии, что с 1929 г. у нас в Москве центра б[ывших] “зиновьевцев” не было. И мне часто самому думалось: “Какой же это «центр» – это просто Зиновьев, плюс Каменев, плюс Евдокимов, плюс еще два-три человека, да и то они уже почти не видятся и никакой систематической антипартийной фракционной работы уже не ведут”. Но на деле – это был центр. Так на этих нескольких человек смотрели остатки кадров б[ывших] “зиновьевцев”, не сумевших или не захотевших по-настоящему раствориться в партии (прежде всего остатки “ленинградцев”. Так на них смотрели все другие антипартийные группы и группки»[1431].
