С.В. Мрачковский заявил на допросе 13–14 августа 1936 г.: «После разгрома нашей организации с 1930 г. мы поставили перед собой задачу перестроить свою организацию таким образом, чтобы в случае провала обеспечить себе продолжение нашей работы. Тогда уже нами было решено наметить для каждого из нас, активно работающих в организации, члена нашей организации, глубоко законспирированного для преемственности»[1432]. Такими преемниками С.В. Мрачковского и И.Н. Смирнова, по его словам, были Е.А. Преображенский и К.Б. Радек, однако тут Мрачковскому можно и не поверить хотя бы потому, что Радек явно не годился для руководства конспиративной работой. Судя по всему, Мрачковский старался кого-то выгородить.
На мысль о том, что С.В. Мрачковский был не совсем искренен на допросе, наводит его ответ на вопрос о скрытых троцкистах в органах государственной безопасности: «Скрытых членов нашей организации в органах ОГПУ/НКВД я не знаю»[1433]. Аналогичный ответ дал зиновьевец Г.Е. Евдокимов: «Во всяком случае об этом мне ничего не известно»[1434]. Если Евдокимову поверить можно, то Мрачковскому сложно: предупредил же некто в январе 1928 г. Троцкого, с какого вокзала и когда именно Льва Давидовича предполагалось отправить в Алма-Ату. Другое дело, что в данном случае следовало пытаться «расколоть» не Г.Е. Евдокимова, а А.Г. Белобородова.
Вопрос о том, была ли хоть сколько-нибудь опасной для генсека подпольная деятельность зиновьевцев, остается дискуссионным, поскольку внутренняя критика имеющихся в распоряжении исследователей источников крайне затруднительна. В любом случае деятельность эта была возобновлена исключительно после очередного сталинского «закручивания гаек», которое генсек, сваливая «издержки» коллективизации советской деревни на исполнителей, назвал 2 марта 1930 г. «головокружением от успехов».
И троцкисты, и зиновьевцы одобряли коллективизацию, на необходимости которой они сами настаивали в «медовый месяц» генсека с «Бухарчиком». Однако то, как эту самую коллективизацию провел сталинский аппарат, вызвало недовольство у бывших троцкистов и зиновьевцев. Приведем еще один фрагмент из показаний Н.А. Каннера 1936 г.:
«ВОПРОС: Когда [зиновьевская] организация снова активизировала борьбу с ВКП(б)?
ОТВЕТ: В 1930 г. развернулась дискуссия на философском фронте. Я активно защищал линию меньшевистскующего идеализма (это же так опасно для Сталина! –
ВОПРОС: На каких политических позициях ко времени Вашего отъезда в Ленинград стояли Каменев и Зиновьев?
ОТВЕТ: В период моего переезда в Ленинград я виделся с Каменевым и Зиновьевым. Каменев резко отрицательно оценивал политику партии (из чего вовсе не следовало, что Лев Борисович собирался активно бороться со сталинским руководством. –
Примерно то же говорил и Зиновьев. Оба считали необходимым активно не выступать, отсидеться и выждать время. […] Будучи в Москве в течение 1931 г. в командировках (работая уже в Ленинграде), я видался с Зиновьевым и Каменевым. Зиновьев определил задачи организации в то время следующим образом: а) не разоружаться, но и не выступать открыто против партии; б) поддерживать связь с антипартийными элементами, находящимися в партии, в особенности с бывшими участниками зиновьевской оппозиции и Правыми, поддерживать у них критическое отношение к руководству ВКП(б); в) наладить приток информации о положении в различных партийных организациях.
Каменев стоял на таких же позициях и особенно подчеркивал необходимость прощупывания настроений Правых – главным образом Бухарина. […] Зиновьев и Каменев в это время стояли на позициях борьбы с руководством ВКП(б) и в связи с этим считали необходимым создание двурушнических антипартийных групп и организаций в партии. Они также считали возможным идти на любой блок с любыми антипартийными группами, которые помогли бы им прийти к участию в руководстве. […]
ВОПРОС: Как распределялись роли среди членов центра [организации]?
