Еще в кулуарах XIII съезда РКП(б) 1924 г. Зиновьев подготовил почву – в самом прямом смысле этого слова – для последующего публичного наступления на Сталина – на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. Воспользовавшись тем, что городом вечно живого, но новопреставленного Ленина была Северная столица, он организовал инициативу «целого ряда делегаций Закавказья, Сибири, Нижегородской организации и Урала о том, чтобы XIII съезд постановил собрать XIV съезд партии в столице революции – Ленинграде»[542]. Примечательно, что первоначально большевистская верхушка не подозревала о подоплеке этой инициативы – на отложившемся в РГАСПИ предложении «очередной XIV съезд партии созвать в первой рабочей столице»[543] стоят автографы сориентировавшихся во внутрипартийной борьбе на Сталина Вячеслава Михайловича Молотова, Климента Ефремовича Ворошилова и Анастаса Ивановича Микояна.
Председательствующий на 13‐м заседании съезда петроградский цекист Михаил Михайлович Лашевич, отрастивший зуб на И.В. Сталина еще во время Пермской командировки последнего на Восточный фронт в начале 1919 г., выразил уверенность, что «даже москвичи поддержат наше (в действительности не закавказское и не сибирское, а ленинградское. –
На XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. ЦК прямо признал проведение форума в Ленинграде «невозможным», и, уже открыв съезд в Москве, обратился к тщательно профильтрованным делегатам с предложением о проведении съезда в первой (и третьей – если считать со времен Великого княжества Московского) столице. Ходатайство товарищей Зиновьева провести хотя бы одно-два заседания в Ленинграде было провалено[547]. Ленинградская делегация была вынуждена выступать в Москве, в полной изоляции, без агитационно-пропагандистской поддержки подконтрольной Зиновьеву «Ленинградской правды» и малейшей возможности давления на делегатов путем апелляции к пролетариату из колыбели революции.
Отнюдь не случайно эмигрантская газета «Дни» (г. Берлин) озаглавила свою статью, выпущенную 10 декабря 1925 г., незадолго до открытия XIV съезда, «Петербург против Москвы»[548], поскольку отчасти речь действительно шла об окончательном уничтожении большевистской удельной системы, последним и главным бастионом которой оставался Ленинград. В новейшей историографии констатируется тот факт, что в 1918 г. после переезда правительства и государственного аппарата в Москву петроградское руководство, и прежде всего, Совет народных комиссаров Северной трудовой коммуны под председательством Зиновьева, действовало практически независимо от центральной власти[549]. На наш взгляд, вождь мировой революции некогда целенаправленно поддерживал властные амбиции Зиновьева и других петроградских цекистов и петроградской большевистской верхушки в целом для возможности 100‐процентно рассчитывать на голоса Зиновьева и Стасовой со товарищи на заседаниях в Москве[550]. Единственная кадровая корректировка была произведена высшим руководством РКП(б) по итогам Кронштадтского мятежа, когда раскололась петроградская большевистская верхушка[551]: опостылевший многим видным партийцам Зиновьев оказался в меньшинстве в Петроградском губернском комитете РКП(б)[552]. В Кронштадтском мятеже на Десятом съезде РКП(б) 1921 г. видный децист Рафаил Борисович Рафаил винил Г.Е. Зиновьева осторожно, но вполне конкретно: «Нам всем известно, что Петербургская организация более всего душила какую бы то ни было живую мысль и этим отличалась от других организаций. Может быть, это явилось одной из причин [плохого] состояния наших партийных организаций в самый роковой момент»[553].
