По даче Сталин и его гости обычно ходили в тапочках (свои брюки он заправлял в носки). Все комнаты были соединены внутренней связью. Водонагреватель был выписан из-за границы. В отдельном здании, расположенном примерно в 200 метрах от главного дома, находилась кухня, снабженная традиционной русской печью, на которой Сталин любил полежать, когда у него обострялся ревматизм. Еще в одной постройке размещались русская баня и бильярдная. Мебель, двери и стенные панели были изготовлены ремесленниками со всей страны на московской фабрике «Люкс». Сталин выбрал для себя деревянную кровать, на которой спали рабочие. Вопреки легенде он ночевал в спальне (площадью примерно в 18 квадратных метров). Полы в доме тоже были деревянными. В столовой, располагавшейся справа от входа, имелись длинный стол, фортепьяно и граммофон. Сталин собирал пластинки, отдавая предпочтение легковесным романсам Петра Лещенко, написанным на танцевальную музыку, и особенно эмигранту Александру Вертинскому[1142]. Во время и после обедов и ужинов он проводил совещания с первыми лицами режима. Согласно Микояну, диктатор ел медленно, но аппетит у него был хороший. «Сталин очень любил рыбные блюда, — писал Микоян. — Несколько сортов всегда было: дунайскую сельдь очень любил… птицу любил: цесарок, уток, цыплят. Любил тонкие ребра барашка, сделанные на вертеле… Тонкие ребра, мало мяса, сухо зажаренные»[1143]. Лакоба привозил ему бараньи ребра из Абхазии.
На Ближней даче имелись и спальни для детей, однако Василий (тринадцатилетний) и Светлана (восьмилетняя) по-прежнему жили в кремлевской квартире под кабинетом отца, а на выходные и на лето уезжали в Зубалово[1144]. (26-летний Яков Джугашвили жил в Москве, на Грановского, 3.) Присматривать за детьми отныне приходилось Каролине Тиль, а также Паукеру, родившемуся в габсбургском Лемберге (Львове) сыну еврея-парикмахера, у которого он обучился этому ремеслу[1145]. Прыщавый Василий, рыжий, как и его мать, сначала ходил в школу № 20; Светлана начала учебу в школе № 25 — образцовой школе, известной «очень жесткой, строгой дисциплиной», как докладывал Сталину Паукер. (Туда же перевели и Василия[1146].) В школе, где для детей были организованы радиокружок и кружок электротехники, авиамодельный и автомодельный кружки, студия бальных танцев и театральная студия, стрелковая команда, парашютный кружок, устраивались волейбольные и хоккейные соревнования, а также экскурсии в Третьяковскую галерею и летние лагеря в Крыму, висел портрет их отца. До 85 % преподавателей не состояло в партии. Ближайший друг Василия имел прозвище Колхозник (его мать, деревенская женщина, мыла в школе полы). Но его друзья не могли приходить к нему домой. Иногда Сталин читал Василию и Артему вслух. «Как-то раз он смеялся почти до слез, — вспоминал Артем чтение сатирика Михаила Зощенко, — а затем сказал: „А здесь товарищ Зощенко вспомнил о ГПУ и изменил концовку!“»[1147]
Сын Сталина вырос бедокуром. Свои письма он подписывал «Рыжий Васька». Возможно, он шалил в том числе потому, что хотел напомнить о себе отцу. «О его поведении, — вспоминал начальник охраны Власик, — скрепя сердце приходилось докладывать отцу и расстраивать его»[1148]. Василий видел, что отец души не чаял в его младшей сестре, постоянно напоминая сыну, чтобы тот брал пример со Светланы[1149]. Та старательно училась под присмотром своей няни — Бычковой[1150]. «Сталин, человек абсолютно не сентиментальный, выказывал совершенно нетипичную нежность к своей дочери, — вспоминал грузинский функционер Кандид Чарквиани. — Он называл ее „моей маленькой хозяйкой“, сажал ее к себе на колени и целовал. „С тех пор, как она осталась без матери, я все время говорю ей, что она — хозяйка в доме“, — говорил он нам»[1151]. Сталин требовал от нее, чтобы она отдавала ему приказы, и она отправляла письменные приказы «Секретарю № 1», а тот отвечал: «Покоряюсь». Впрочем, вспоминала она и о том, что отец был погружен в себя. «Иногда, — писала она, — отец любил слушать, как играют дети». Ночевать Сталин отправлялся на Ближнюю дачу. «…отец, уже одетый в пальто, заходил иногда еще раз ко мне в комнату и целовал меня спящую, на прощание, — добавляла Светлана. — Пока я была девчонкой, он любил целовать меня, и я не забуду этой ласки никогда»[1152]. Иногда от нее слышали: «Пусть меня весь мир ненавидит, лишь бы меня любил папа. Если папа скажет мне полезть на Луну — я полезу»[1153],[1154].
