Брешь в публичном молчании, окружавшем личную жизнь Сталина, пробил Кирилл Какабадзе, советский торговый представитель в Берлине от грузинских марганцевых рудников, ставший невозвращенцем и опубликовавший в британской газете
Сталин устремлял алчные взоры на Китайский Туркестан, или Синьцзян («Новая граница»). С января по апрель 1934 года он вел там малую войну. Под влиянием вновь вспыхнувшего массового мусульманского восстания сотрудники Коминтерна стали подумывать о том, чтобы устроить там социалистическую революцию, однако советская военная разведка указывала, что, хотя мятежников поддерживает почти все мусульманское население (90 %), успешная исламская война за независимость в Китайском Туркестане может стать вдохновляющим примером для казахов и киргизов в Советском Туркестане или даже для монголов. Сталин решил послать в Синьцзян около 7 тысяч агентов ОГПУ и бойцов Красной армии, а также аэропланы, артиллерию, горчичный газ и коммунистов из числа советских узбеков для защиты местного китайского губернатора. Примечательно, что с его позволения советские силы объединились с бывшими белогвардейцами, которым были обещаны амнистия и советское гражданство. И замаячившая было на горизонте победа повстанцев-мусульман обернулась поражением. В отличие от японцев в Маньчжурии Сталин не стал создавать в Синьцзяне независимое государство, но упрочил свою неформальную власть в этой провинции, создавая там военные базы, посылая туда советников и получив концессии на добычу угля, нефти, вольфрама и олова. Около 85 % синьцзянской торговли приходилось на СССР[1157]. Британские и японские наблюдатели, а также китайские газеты кричали о советском «империализме»[1158]. Чан Кайши мог поддерживать связь со столицей Синьцзяна — Урумчи лишь с позволения советских властей[1159].
Тем временем в Москву снова приехал посол Буллит, вернувшийся в США после недолгого, но феерического декабрьского пребывания в Москве. «Атмосфера медового месяца совершенно испарилась еще до моего прибытия», — писал он Рузвельту (13.04.1934)[1160]. В тот же день Конгресс США принял Закон Джонсона, который запрещал зарубежным странам торговать своими облигациями в США при отсутствии специального разрешения; тем самым правительство Рузвельта фактически лишалось возможности выдавать займы Советскому Союзу, пока еще шли переговоры о запоздалой выплате долгов царского и Временного правительств[1161].
Так или иначе, в глазах Сталина угроза неожиданного японского нападения отступила[1162]. Гитлеровская Германия представляла собой куда большую загадку[1163]. 19 апреля сталинские шпионы добыли копию секретного документа, отправленного в Лондон британским послом в Берлине Эриком Фиппсом, который цитировал слова Гитлера: «Лучше быть уважаемым и нелюбимым, нежели быть слабым и любимым». Фиппс утверждал, что «в отношении России, однако, Гитлер готов оставить чувство в стороне и проводить политику реальности»[1164]. В следующем перехваченном донесении Фиппса говорилось (в русском переводе): «[Нацистский] Режим держится крепко, и штурмовые отряды столь дисциплинированны, что он [Гитлер] может быть подвергнут опасности лишь в результате серьезного восстания или медленного процесса разложения изнутри». Сталин подчеркнул этот фрагмент[1165]. Балицкий, начальник ОГПУ на Советской Украине, прислал Сталину доклад о германских консульствах в Харькове, Киеве и Одессе, во главе которых отныне стояли члены нацистской партии, якобы проводившие работу по вербовке в нацистскую молодежную организацию и штурмовые отряды среди полумиллиона этнических немцев, проживавших в Советской Украине. Балицкий произвел аресты советских «фашистов»[1166].
