Когда Литвинов попросил разрешения демонстративно уйти с ассамблеи Лиги Наций в знак протеста против того, что представитель от СССР (он сам) не был выбран одним из шестерых вице-председателей, Сталин согласился («Пусть ассамблея сама расхлебывает абиссинскую кашу»). Но после того, как уход Литвинова побудил англичан и французов поспешно кооптировать его в президиум Лиги, Сталин в письме Кагановичу и Молотову выразил свое недовольство тем пшиком, которым завершился этот шаг, предпринятый ради спасения лица. «Литвинов… сам испугался результатов своего предложения и поторопился потушить инцидент, — писал он с раздражением. — Литвинов хочет плавать по фарватеру Англии, тогда как мы имеем свой собственный фарватер». Сталин назвал руководителей Лиги «жуликами», которые не относятся к СССР «с должным уважением», и обвинил Литвинова в том, что его поведение продиктовано «не столько интересами политики СССР, сколько его личным уязвленным самолюбием»[1784].
26 октября Тухачевский — который не появлялся в германском посольстве после прихода Гитлера к власти, — посетил прием, устроенный в честь отбывающего на родину советника Фрица фон Твардовского. «Тухачевский держался необычайно откровенно и сердечно, — докладывал Твардовский. — Его реплики были полны величайшего уважения к германской армии, ее офицерскому корпусу и ее организационным возможностям, исходя из чего, он выразил уверенность в том, что новая армия Германского рейха будет полностью готова к войне уже в этом году или самое крайнее в следующем году». Твардовский не соглашался с этим мнением, но заместитель наркома обороны стоял на своем: «Если дело дойдет до войны между Германией и Советским Союзом, что стало бы ужасным несчастьем для обеих стран, Германии придется иметь дело уже не со старой Россией; Красная армия многому выучилась и проделала большую работу». Как отмечал Твардовский, Тухачевский заявил, что «если между Германией и Советским Союзом сохранятся те же дружественные политическое отношения, что и раньше, то они окажутся в состоянии навязать мир всему миру»[1785].
Находясь в отпуске, Сталин снова страдал от болей в желудке и заболел гриппом[1786]. Он сделал неожиданную для него вещь, заехав проведать свою престарелую мать[1787]. С тех пор, как он овдовел во второй раз, его письма Кеке изменились. «Здравствуй мама — моя! — писал он в 1934 году. — Получил… варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет… Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги или нет. На всякий случай присылаю тебе пятьсот рублей… Будь здорова мама — моя! Не теряй бодрости духа! Целую. Твой сын Сосо… [P. S.] Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным»[1788].
Сталина сопровождал Берия, выстроивший над деревянной лачугой в Гори, в которой родился диктатор, грандиозный мраморный павильон и открывший его для публики[1789]. Кроме того, Берия добился разрешения на строительство музея Сталина в Гори, рядом с которым предполагалось воздвигнуть кинотеатр, драматический театр, библиотеку, гостиницу и дом колхозника. Общие расходы на строительство по самым скромным оценкам почти достигали годового бюджета Гори (900 тысяч рублей)[1790]. Кеке по-прежнему жила под опекой Берии в комнате на первом этаже бывшего дворца царского наместника, где также располагался грузинский Совнарком. Уже больше четверти века будучи вдовой, она ходила на рынок, одетая в черное, а за ней следовали люди из тайной полиции. Ее регулярно навещала жена Берии Нино. В июне 1935 года Кеке навестили Светлана и Василий. Дети неделю прожили у «дяди Лаврентия», а у бабушки, согласно Светлане, провели всего полчаса. Ни Светлана, ни Василий не знали грузинского; переводчиком для них был их сводный брат Яков. Как вспоминала Светлана, ее поразил вид спартанской железной кровати Кеке. Она была больна (судя по снимкам, которые были опубликованы с позволения Сталина, она принимала внуков, лежа в постели)[1791]. Визит самого Сталина к матери — еще одно указание на ее болезнь — состоялся 17 октября. От лечившего ее врача исходит довольно правдоподобный слух, будто бы Сталин спросил: «Почему ты меня так сильно била?» — на что мать ответила: «Потому ты и вышел такой хороший»[1792].
