8 ноября обширное семейство Аллилуевых и Сванидзе в третий раз за три года съехалось на поминки по Наде. Предыдущую ночь Сталин провел с приятелями и лег спать только в три утра. Сейчас, желая развлечь диктатора, Молотов позвонил ему и предложил вместе посмотреть кино, но Сталин отказался[1805]. Его старший сын Яков нашел себе новую спутницу жизни, Юдифь Мельцер (г. р. 1911), балерину из Одессы, известную под именем Юлия. До этого Яков сожительствовал и обручился с Ольгой Голышевой (г. р. 1909), уроженкой Сталинградской области, учившейся, как и он, в Московском авиационном училище, но затем они расстались, и она уехала домой[1806]. Насколько известно, Мельцер привлекла к себе внимание Якова в московском ресторане, где тот поссорился с ее вторым мужем, Николаем Бессарабом, сотрудником НКВД, который служил помощником у Реденса, свояка Сталина, отныне возглавлявшего московское областное управление НКВД. «Она хорошенькая женщина лет 30–32-х, кокетливая, говорит с апломбом глупости, читает романы, поставила себе целью уйти от мужа и сделать „карьеру“, что и выполнила, — язвительно писала Мария Сванидзе о Мельцер, которую увидела на семейном обеде. — Она живет уже у Яши, вещи пока у мужа»[1807].
14–17 ноября 1935 года в Большом кремлевском дворце прошло Первое всесоюзное совещание стахановцев. Еще до того, как Сталин одобрил увеличение капиталовложений, режим настойчиво добивался интенсификации труда — и сейчас очевидное решение свалилось ему прямо в руки. Алексей Стаханов (г. р. 1906), забойщик с шахты «Центральное-Ирмино» в Кадиевке (Донбасс), за одну ночную смену добыл 102 тонны угля, в 14 с лишним раз перекрыв свою норму (7 тонн). В 6 утра партийная ячейка шахты постановила премировать Стаханова 220 рублями (его месячный заработок) и постоянным пропуском в рабочий клуб. Сообщение о рекорде Стаханова было напечатано в «Правде» (02.09); на следующий день он получил новую квартиру. Инновация Стаханова заключалась в том, что он предложил освободить таких забойщиков, как он сам, от необходимости периодически откладывать отбойный молоток, чтобы ставить в забое подпорки. Кроме того, местный парторг снабдил его дополнительным оснащением и приставил к нему помощников, чьи имена не упоминались в организованных парторгом бесчисленных заметках и репортажах. Орджоникидзе в Кисловодске прочитал сообщение о достижении Стаханова в «Правде» и созвонился со своими помощниками в Москве и с угольным трестом в Кадиевке. После этого «Правда» (11.09) объявила о начале «стахановского движения» в промышленности и в ГУЛАГе[1808].
Погоня за рекордами нередко оставляла без сырья и людей следующие смены, из-за чего те не могли не то что перевыполнить, а хотя бы выполнить норму, провоцировала аварии и травмы, обостряла трения в отношениях между рабочими. Однако директора, пытавшиеся бороться с пагубными последствиями стахановского движения, рисковали навлечь на себя обвинения в саботаже рабочей инициативы[1809]. (Директор шахты «Центральное-Ирмино» впоследствии был арестован за «вредительство», а на его место назначили парторга[1810].) Стахановское движение стало проклятьем и для директоров, и для рабочих, которым угрожало повышение норм выработки. На совещании стахановцев Орджоникидзе, как всегда, подчеркивал необходимость наращивать не только количество, но и качество[1811]. В последний день работы совещания, когда Ворошилов потчевал стахановцев рассказами о подвигах парашютистов на последних армейских маневрах, неожиданно явился Сталин, вызвав бурю оваций.
Диктатор, вскоре поднявшийся на трибуну, заявил, что своим рождением это новое движение, которое он назвал «глубоко революционным», обязано инициативе снизу, ставшей возможной в новых условиях, сложившихся в стране. «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее, — заявил он. — А когда весело живется, работа спорится». (За некоторое время до этого 3 тысячи делегатов стихийно запели прилипчивый марш из «Веселых ребят».) «Если бы у нас был кризис, если бы у нас была безработица — бич рабочего класса, если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас (аплодисменты)… Если не хватает хлеба, не хватает масла и жиров, не хватает мануфактуры, жилища плохие, то на одной лишь свободе далеко не уедешь. Очень трудно, товарищи, жить одной лишь свободой. (Одобрительные возгласы, аплодисменты.)»[1812]
