В завершение Сталин попросил зал одобрить вручение лучшим работникам страны высших государственных наград, снова вызвав бурю оваций. Стаханов получил орден Ленина, был принят в партию, переведен из рабочих в управленцы и объявлен автором текстов, прославлявших Сталина как зачинателя этого движения[1813]. Он пристрастился к выпивке, в пьяной драке потерял свой орден Ленина и партбилет, разбил зеркальные стены в ресторане отеля «Метрополя» и женился на 14-летней. Сталин утратил интерес к стахановскому движению, но отныне он уделял все больше и больше внимания насаждению публичного культа героев того или иного рода.
В Москве в конце ноября 1935 года находился советский посол в Болгарии Федор Ильин, сын священника и легендарный большевик, взявший себе фамилию Раскольников (в честь героя Достоевского). Он с женой решил сходить на пьесу Александра Корнейчука «Платон Кречет» о поисках подлинного гуманизма и социальной справедливости новой советской интеллигенцией, шедшую в филиале Московского художественного театра в Богословском переулке. Там Раскольников неожиданно встретил Сталина и Молотова. (Те сперва собирались в сам Московский художественный театр, но спектакль, на который они пошли, был отменен). В антракте Сталин завел с Раскольниковым дискуссию о советской политике в Болгарии. Молотов обратил внимание на уважение, проявленное Сталиным к Раскольникову, и на следующее утро Жемчужина, жена Молотова, позвонила Раскольникову и пригласила его с женой на дачу к Молотовым. Во время игры в бильярд, застолья и танцев мужчины рассуждали об угрозе фашизма, и Молотов в какой-то момент заявил: «Наш главный враг — Англия»[1814].
В театре Сталин пригласил Раскольникова заходить к нему в служебный кабинет, но, когда посол звонил ему из наркомата иностранных дел, недоверчивый Поскребышев отвечал отказом. Однажды, когда Раскольников набрал номер Сталина, диктатор сам снял трубку — и тут же позвал его к себе. Дело было 9 декабря 1935 года. Раскольников наедине со Сталиным пробыл двадцать минут — это был его первый (и единственный) визит в «Уголок». «Рабочая комната Сталина в новом доме Кремля была омеблирована точь-в-точь так же, как его кабинет на пятом этаже огромного здания Цека на Старой площади», — отмечал Раскольников. Диктатор вышел из-за стола, усадил Раскольникова за большой стол, обитый сукном, уселся сам, а затем набил трубку табаком и закурил. Раскольников сообщил ему, что его начальство ответило отказом на просьбу Софии о закупке советского оружия. «Это ошибка!» — перебил его Сталин, добавив, что теперь болгары просто купят оружие у немцев. Раскольников получил разрешение сообщить о точке зрения Сталина в наркомате. Далее разговор перешел на более общие темы. «Англия теперь стоит за мир! — иронически сказал Сталин, широко разводя руками и с оживлением подходя ко мне, — вспоминал Раскольников. — Англию сейчас будут щипать. Ее колонии разбросаны по всему свету. Защищать их немыслимо: для этого нужно иметь сто флотов. Это не то, что у нас, где все собрано в одном месте. Поэтому Англия, конечно, стоит за мир»[1815].
За кулисами Литвинов упорствовал в своем антинацизме; в послании Сталину он подтверждал сообщение ТАСС о том, что Шахт конфиденциально поведал одному французскому банкиру, будто бы Германия намеревается совместно с Польшей расчленить Советскую Украину. Литвинов призывал диктатора дать «директиву об открытии систематической контрпропаганды против германского фашизма», чьи нападки на большевизм достигли «гомерических пропорций». Однако другие сотрудники наркомата иностранных дел проводили линию, которой отдавал предпочтение Сталин. Твардовский, снова получив должность в германском министерстве иностранных дел, позвонил Якову Сурицу, советскому послу в Берлине, чтобы пригласить его к себе в знак вежливости — но ему неожиданно позвонил Сергей Бессонов, советник посольства по торговле, и попросил принять его перед Сурицем. Твардовский принял их обоих по отдельности 10 декабря. Бессонов, которого он принял первым, напрямую задал вопрос: «как могут быть улучшены советско-германские отношения». Суриц задал тот же вопрос, якобы спрашивая совета. Бессонов писал в наркомат иностранных дел, что разговоры, в которых он участвовал, подтверждали «наличие в Германии слоев и групп, по различным причинам заинтересованных в нормализации отношений», — в первую речь он называл крупный бизнес и военных старой закалки, — и говорил, что они ожидают от СССР конкретных шагов, которые помогли бы им во внутриполитической борьбе[1816].
