В тени шокирующих потерь, понесенных Красной армией в декабре 1939 года, остались не только впечатляющие успехи февраля 1940 года, но и тот факт, что СССР в итоге одержал решительную победу и перевыполнил поставленные перед собой цели[4428]. Иностранные разведки ломали голову, не зная, как оценить силу гигантской Красной армии, и сейчас они решили, что нашли ответ: она ничего не может. Они не принимали во внимание всех сложностей войны в болотистом бездорожье, к тому же в разгар зимы, как их первоначально не принимали во внимание Сталин и его командиры. Германский Генштаб в канун нового 1940 года указывал, что в количественном отношении Красная армия — «грандиозное орудие войны», однако «русские „массы“ — не соперник армии с современной техникой и умелым командованием»[4429]. Даже после того, как Красная армия переломила ход войны, немцы, наряду с англичанами и французами, сохранили необоснованную уверенность в том, что Советский Союз — колосс на глиняных ногах. 31 марта 1940 года Гитлер на закрытой встрече в рейхсканцелярии со своими командирами назвал СССР «упорным противником», но далее объявил русских «неполноценными» и заявил, что у советской армии «нет командования», павшего жертвой еврейско-большевистской лжи[4430].
Советская военная доктрина в ее самых продуманных вариантах уже давно делала упор на решительные контратаки, децентрализованное командование и организационную гибкость, но в рамках политического деспотизма с такой жесткой иерархией на практике был реализован только первый принцип. На финском фронте серьезную помеху военным действиям создавал невероятный хаос в тыловых службах, а вследствие сверхцентрализации и неопытности командиров они не могли приноровиться к местным условиям и захватить инициативу на поле боя. О масштабе проблем свидетельствовали и ужасающие потери, и громадный расход боеприпасов. Однако Тимошенко сумел повысить скоординированность и гибкость, организуя комбинированные атаки с участием танков и авиации, а также наладив устойчивую вертикальную и горизонтальную связь с начальством и с соседними штабами и службами. Вместе с тем Сталин при помощи Мехлиса пересмотрел организацию политического воспитания войск, поставив на первое место дисциплину и традиции российской императорской армии. С конца 1939 года и на протяжении 1940 года советская печать публиковала статьи о военном гении Александра Суворова, генералиссимуса XVIII в., а также на тему великорусского национализма, превращая войну с финнами в «отечественную войну»[4431].
В случае Финляндии значение этого важного сдвига оценить трудно. Солдаты-призывники — крестьяне из колхозов и рабочие из заводских общежитий, — впервые оказавшиеся за границей с задачей «освободить» эксплуатируемый финский народ из-под власти «белофиннов», увидели, что простые финны живут в ладных, хорошо оснащенных домах. Советские молодые парни, и особенно их командиры, как и в 1939 году в Польше, жадно набрасывались на трофеи — швейные машинки, граммофоны, велосипеды, кухонную утварь, шелковые чулки, женские платья, обувь. Но в то же время, несмотря на рекордные морозы, ужасающие проблемы со снабжением и некомпетентное командование, Красная армия сохраняла высокий боевой дух. Советские призывники и резервисты нередко продолжали сражаться даже в окружении, превращая свои танки в импровизированные доты[4432]. Правда, в тылу действовали заградотряды НКВД — хотя дезертирство все равно имело место. Однако неспособность нанести поражение финнам вызывало в Красной армии всеобщее желание защитить свою честь. Советские полковники и капитаны на фронте, сами призванные из запаса, знали, что Красная армия умеет сражаться.
Из числа посторонних одному только финскому фельдмаршалу Маннергейму — бывшему царскому офицеру — открылась истина об этом звере, полном противоречий. «Среди высшего командования наблюдались признаки некоей инертности», — отмечал он, указывая, что Красная армия воспроизводит недостатки, присущие царской армии. — «Русские основывали свое военное искусство на материальной мощи и действовали неуклюже, безжалостно и причудливо. Бросалось в глаза отсутствие творческого воображения в тех случаях, когда изменение ситуации требовало быстрых решений». С равной и, опять же, почти уникальной проницательностью он усматривал в колоссальной голой мощи Красной армии, этой расточительной, но решительной военной машины, один из стержней, вокруг которых вращался XX век[4433].
