В Москве на очередном армейском совещании по итогам Зимней войны (14–17 апреля) Сталин сделал козлом отпущения своего главу военной разведки, Проскурова[4448]. В преддверии войны советская военная разведка составила альбом фотографий и зарисовок линии Маннергейма (возможно, на основе карт, предоставленных немцами после подписания пакта 1939 года). Этот альбом лежал на столе у Мерецкова[4449]. Правда, в дальнейшем оборонительный пояс был модернизирован. Однако Мерецков не осознал или проигнорировал значение укреплений для своего военного плана[4450]. В то же время похоже, что крайняя сверхсекретность не позволила поделиться некоторыми разведданными, имевшимися в распоряжении центрального командования, с Ленинградским военным округом, которому Сталин поручил ведение войны[4451]. В более широком плане один молодой офицер фронтовой разведки, впоследствии ставший перебежчиком, писал (вероятно, правдиво), что «на картах Финляндии, предоставленных нам военной разведкой, было очень мало подробностей, что свидетельствовало о небрежной работе <…> По иронии судьбы, вскоре мы обнаружили, что на картах той части Советского Союза было столь же мало подробностей»[4452]. Проскуров в ходе дискуссии на армейском совещании отбивался от критики со стороны Сталина, Мехлиса и Мерецкова, судьба которого тоже висела на волоске[4453]. Мерецков сетовал на то, что у армейского командования нет доступа к иностранным журналам — богатому источнику сведений о состоянии военных дел. «Нетерпимая ситуация», — вмешался Сталин. Проскуров объяснил, что сведения из зарубежных журналов переводятся на русский язык, но не распространяются. «Почему? — спросил Сталин. — Там есть клевета на Красную армию»[4454].
Проскуров, герой-летчик, ответил за все (а впоследствии получил пулю в затылок)[4455]. Впрочем, Сталин критиковал и себя — правда, косвенно. «У нас <…> хвастались <…> что мы всех можем шапками закидать», — говорил он (17.04.1940). — «Нам страшно повредила польская кампания»[4456]. Не «я», а царственное «мы». В первую очередь он упирал на то, что Гражданская война в России «не настоящая война, потому что это была война без артиллерии, без авиации, без танков, без минометов». Однако геройские атаки конницы не годятся против танков и артиллерии. «Так вот что помешало нашему командному составу с ходу вести войну в Финляндии по-новому, не по типу Гражданской войны, а по-новому? — задал риторический вопрос Сталин. — Помешали, по-моему, культ традиции и опыта Гражданской войны. Как у нас расценивают комсостав: а ты участвовал в Гражданской войне? Нет, не участвовал. Пошел вон. А тот участвовал? Участвовал. Давай его сюда». Сталин призывал всех — а на самом деле себя — «Расклевать культ преклонения перед опытом Гражданской войны, она закрепляет нашу отсталость»[4457].
Ближайший дружок Сталина по Гражданской войне, Ворошилов, ощущал вину, гнев и боль из-за уничтожения режимом множества невинных офицеров Красной армии и своей причастности к этому. Однажды ночью на Ближней даче, в разгар финских событий, деспот и его нарком обороны заговорили об этом. По-видимому, все были пьянее, чем обычно. Сталин «в пылу гнева остро критиковал Ворошилова», — вспоминал Хрущев. — «Он очень разнервничался, встал, набросился на Ворошилова. Тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: „Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры“». Верно, хотя Ворошилов сам подписал не менее 185 расстрельных списков — больше подписали только Сталин, Молотов и Каганович. После того как Сталин ответил ему соответственно, «Ворошилов схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол»[4458]. Этим поросенком в некотором роде была отважная маленькая Финляндия — «свинья, порывшаяся в советском саду», как ее пренебрежительно называли накануне войны, — а кроме того, военная карьера Ворошилова и связанный с ней военный дилетантизм Сталина.
