Димитров завершил эту дневниковую запись словами: «Мы им поможем»[4405]. Чжоу Эньлай, лечивший в Москве сломанную руку (он упал с лошади), увез в Яньань, столицу красного Китая, резолюцию Коминтерна, предоставлявшую китайским коммунистам большую свободу действий: они были вправе принимать решения, исходя из быстро меняющихся местных обстоятельств. Мао воспользовался этим, чтобы укрепить свою власть. Димитров телеграфировал Мао (17.03.1940) о том, что Чжоу Эньлай «лично проинформирует вас обо всем, что мы обсуждали и решили относительно китайских дел. Вам следует все серьезно обдумать и совершенно самостоятельно принять решительные меры. В случае несогласия с нами по тем или иным вопросам прошу вас быстро поставить нас в известность и привести свои доводы»[4406]. Такое почтительное отношение Москвы к иностранным коммунистам было делом неслыханным. Мао воспользовался бумагой из Коминтерна, чтобы назначить на ключевые должности лояльных ему людей и запланировать основание новых коммунистических баз в Китае[4407].
Также на фоне финских событий Берия в начале марта 1940 года докладывал Сталину, что «В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических контрреволюционных партий, участников вскрытых к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др».. Ссылаясь на осведомителей, он называл их всех «заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю», и писал, что каждый из них «только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти». Некоторые даже имели неосторожность писать ходатайства с указанием на то, что согласно советской пропаганде, СССР
Ликвидация польских офицеров, находившихся в советском плену, производилась примерно одновременно с аналогичными нацистскими мероприятиями по другую сторону границы под руководством Ганса Франка, который, объясняя свои действия, указывал: «Я совершенно открыто признаю, что это будет стоить жизни нескольким тысячам поляков, прежде всего из руководящего слоя польской интеллигенции»[4410]. Советские власти начали подготовку к расстрелам, возможно, еще в январе 1940 года. Через агентов в Англии до их ушей, вероятно, дошли ходившие по Франции слухи о том, что польские войска в изгнании («добровольцы») будут использованы для штурма советских позиций на севере Финляндии, около Петсамо; согласно этому сценарию, офицеры польской армии, находившиеся в СССР, возможно, в итоге сыграли бы ту же роль, которую сыграл в 1918 году Чехословацкий корпус — а именно раздули бы огонь гражданской войны[4411]. Однако вне зависимости от подобных опасений причина резни в конечном счете находилась в бездонном колодце советско-польской вражды[4412]. Семьям казненных, сосланным в Казахстан, ничего не сообщалось; впрочем, многие из них сами не пережили выпавших на их долю испытаний. Немногих высокопоставленных польских офицеров, включая генерала Владислава Андерса, оставили в живых — возможно, с целью как-то использовать их в будущем; некоторые другие уцелели, так как предложили свои услуги НКВД. Расстрелы в Катынском лесу оказались не только еще одним эпохальным преступлением советского государства, но и стратегической ошибкой.
