Сталину по-прежнему не давал покоя Троцкий. 27 мая в «Уголке» стало известно о провале очередной попытки НКВД лишить изгнанника жизни, несмотря на то что в ходе нападения на виллу Троцкого силами примерно 20 человек по его спальне было сделано более 200 выстрелов. Берия потребовал отчета от главы оперативного отряда Судоплатова, а затем взял его с собой на Ближнюю дачу Сталина, находившуюся в получасе езды от Лубянки, чтобы Судоплатов мог лично доложить о неудаче и о новых планах выполнения задания. Сталин якобы задал всего один вопрос, а затем приказал задействовать для уничтожения Троцкого всю глобальную сеть по слежке за Троцким, потому что, как только Троцкий будет устранен, отпадет и необходимость следить за ним[4513].
Помимо алчности и других забот, за неспособностью Сталина осознать суть политических изменений в Лондоне стояла его неизменная неприязнь к западным державам[4514]. Но Черчилль тоже был не в состоянии осознать все имеющиеся у него варианты. Он радовался борьбе маленькой Финляндии с Советским Союзом, публично заявив, что эта борьба подтверждает, что «коммунизм разъедает душу народа»[4515]. Он прекратил обхаживать Майского. Однако война западных держав с Германией шла скверно. Даже после первой британской эвакуации из Дюнкерка новый премьер-министр отправил во Францию еще больше войск, чтобы не допустить падения этой страны. Еще чуть-чуть, и Черчилль мог бы остаться без сухопутной армии и проиграть войну. Командующий британскими подкреплениями во Франции вскоре обратился к премьер-министру с настойчивой просьбой эвакуировать и эти войска. Из Дюнкерка в Англию удалось эвакуировать около 338 тысяч британских, а также французских и бельгийских солдат, что стало возможным лишь благодаря ошибке Гитлера и его главнокомандующего, приостановивших сухопутное наступление, а также французам, жертвовавшим собой, прикрывая эвакуацию. «Мы будем защищать свой остров, чего бы это нам ни стоило, — заявил Черчилль 4 июня 1940 года, когда британская сухопутная армия спасалась бегством на лодках. — Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на плацдармах, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в горах — мы никогда не сдадимся». Эти громкие слова не вызвали у англичан живого отклика, что еще раз подтверждало, в каком тяжелом положении находилась страна[4516]. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что на материке кроме гитлеровской оставалась всего одна грозная сухопутная армия — армия Сталина.
5 и 6 июня в «Правде» были напечатаны портреты советских полководцев — с явной целью успокоить население перед лицом последних триумфов вермахта. Немцы вошли в Париж уже 14 июня, после чуть более месяца боев[4517]. Отцы и деды этих солдат сражались более четырех лет, но так и не взяли этот трофей[4518]. 17 июня новое французское правительство запросило мира. «Честь, здравый смысл и интересы страны требуют, чтобы все свободные французы, где бы они ни находились, продолжали борьбу, насколько это в их силах», — по-донкихотски заявил 18 июня по лондонскому радио, вещавшему на Францию, генерал Шарль де Голль[4519]. Спустя три дня победа Германии была формально признана в том же самом французском лесу, в том же самом железнодорожном вагоне — старом ветхом спальном вагоне маршала Фоша, в котором была подписана капитуляция немцев в Первой мировой войне. На бывшем стуле Фоша сидел Гитлер[4520]. Нацистская Германия решила оккупировать больше половины Франции, включая все ее Атлантическое побережье и побережье Ла-Манша[4521]. На остальной территории было создано коллаборационистское французское государство со столицей в южном городке Виши.
Впоследствии крушение Франции стало восприниматься как неизбежность, тем более что страна не имела защиты в виде Ла-Манша, однако к 1940 году стараниями французской военной промышленности в стране был создан арсенал, примерно равный нацистскому[4522]. Правда, французские ВВС заметно отставали от люфтваффе, однако у Франции было больше солдат и танков, чем у немцев. При этом немецкие танки нередко уступали французским[4523]. Французская разведка располагала превосходной агентурной сетью, средствами радиоэлектронной разведки и фоторазведки, но после того, как знаменитое французское Второе бюро выпустило дюжину секретных предупреждений о грядущей немецкой атаке — первое из них было сделано еще в ноябре 1939 года, а в апреле 1940 года таких предупреждений было сделано четыре, — а предсказанное вторжение так и не состоялось, офицеры перестали верить разведке[4524]. В свою очередь, французское начальство не сумело толком воспользоваться имевшейся у него достаточной информацией о планах немцев[4525].
