С генералом Лопатиным установили две линии связи: одну прямую, другую – через центральную станцию. Сам факт расположения штаба фронта (вернее, двух фронтов) на участке 62‑й армии способствовал прочности и непрерывности нашей связи. Управление было повседневным и твердым, если не сказать жестким. Так длилось много дней. Мне казалось, что мы тесно связаны с 62‑й армией, что я хорошо знаю ее положение, характер ее борьбы и т. д. Так оно и было. Но 6 сентября произошел случай, вероятность которого даже трудно было себе представить. Во исполнение решения Ставки Верховного Главнокомандования мной был издан приказ «Ни шагу назад!», который был нарушен генералом Лопатиным – он самолично отвел 28‑й танковый корпус (корпус был, по сути дела, без танков, а усилен противотанковым батальоном) на 3 километра на новые позиции без давления со стороны противника, чем тот сразу воспользовался и на наших плечах продвинулся вперед. Отвод с подготовленных в течение 12 дней позиций поставил наши войска в невыгодное положение. Наше оперативное положение серьезно ухудшилось, так ранее, находясь в районе разъездов Конный и Древний Вал, войска занимали выгодное положение, создавая угрозу флангам противника, прорвавшимся в район Латашанка, Рынок. Удерживая этот район, мы были близки к тому, чтобы в ближайшем будущем соединиться с войсками Сталинградского фронта, действовавшими с севера, и замкнуть кольцо вокруг немецко-фашистских войск, прорвавшихся к Волге в районе Латашанка.
И вдруг это неожиданное, совершенно ненужное, прямо-таки вредное оставление таких важных позиций. Нам был дорог каждый метр сталинградской земли, а тут отдаем такой большой участок. Правый фланг и центр 62‑й армии, в особенности те войска, которые действовали на Орловском выступе, теперь были зажаты с трех сторон. Тем самым враг получил возможность обстреливать Сталинград артиллерийским огнем.
Такое нарушение приказа нельзя простить никому. Посоветовавшись с Н.С. Хрущевым, мы вынуждены были освободить генерал-лейтенанта Лопатина от должности и допустить к исполнению обязанностей командующего 62‑й армией начальника штаба этой армии генерал-майора Н.И. Крылова, о чем тут же было доложено в Ставку. Наше решение утвердили.
Конечно, это была крайняя мера, однако в условиях войны необходимо принимать подобные решения немедленно не только с чисто правовой или уставной стороны, а главным образом для того, чтобы дать почувствовать войскам, как строго карают виновных за неисполнение приказа, за нарушение воинской дисциплины. Дружба дружбой, а принципиальные вопросы государственной важности должны быть всегда на первом плане.
После выбытия товарища Лопатина мы стали тщательно присматриваться к генералу Крылову, временно вступившему в командование армией. Сначала даже предполагалось просить Ставку оставить его командармом: будучи хорошим штабным работником, он, бесспорно, имел такие данные, которые позволили бы ему значительно вырасти в оперативно-боевом отношении и достойно занимать пост командующего. Однако нас удержало соображение, что такого начальника штаба, как Крылов, с его огромнейшим опытом борьбы в Одессе и Севастополе, подобрать в 62‑ю армию будет очень трудно. Обстановка же в Сталинграде усложнялась. Решили сохранить товарища Крылова на должности начальника штаба.
Пристально занимаясь подбором достойной кандидатуры на должность командующего армией, я оценивал и взвешивал качества многих известных мне командармов, их заместителей, других генералов. Выбор пал на заместителя командующего 64‑й армией генерал-лейтенанта В.И. Чуйкова. Ему были свойственны многие положительные качества: решительность и твердость, смелость в принимаемых решениях и большой оперативный кругозор, высокое чувство ответственности, сознание своего долга и многое другое. По мирному времени товарищ Чуйков был хорошо мне известен, да и сам он хорошо знал меня. Кроме того, он находился недалеко и мог немедленно вступить в командование.
Все эти соображения были немедленно (по ВЧ) доложены И.В. Сталину; мы просили назначить товарища Чуйкова командующим 62‑й армией. И.В. Сталин, всегда относившийся к подбору кадров очень строго, спросил меня, достаточно ли хорошо я знаю товарища Чуйкова.
Такой вопрос был задан не случайно: в Ставке о Чуйкове сложилось не совсем правильное мнение, причем обусловленное не недостатками Чуйкова, а главным образом предвзятым отношением к нему со стороны некоторых в то время старших начальников.
Я ответил товарищу Сталину, что Василия Ивановича знаю хорошо, изучил его как военачальника, продумал целесообразность его назначения, уверен, что на него можно положиться и что назначение его в данных условиях наиболее целесообразно. Я просил утвердить наше совместное с Хрущевым решение. Товарищ Сталин не сразу согласился с нашим предложением.
