Рая вздрогнула и нажала на курок. Немец рывком, словно отпрыгнул от окна, как будто кто-то невидимый его сильно толкнул, покачнулся и упал.
«Убила», – подумала Рая.
Её вдруг затрясло как в лихорадке, потом обдало жаром и бросило в пот. Упала лицом на винтовку, сначала заплакала, и, не сдержавшись, зарыдала.
Она убила незнакомого человека. У него, наверное, есть мать и отец, может, даже невеста, которая его ждёт. Они могли сыграть свадьбу, у них мог родиться ребёнок, а она убила его.
«Ребёнок, ребёнок», – стучало у неё в голове.
– Ничего, ничего, – сказал Иван, приседая рядом с ней на корточки и забрав винтовку, сказал: – Я когда первого убил, чуть в штаны не наложил. Первого всем страшно. Ведь человека убиваешь, не кошку.
– Правда? – спросила Рая сквозь слёзы.
– Правда, правда.
Помог Рае подняться и, придерживая её за руку, повёл вниз. Ей было стыдно за свои слёзы. Она размазывала их по щекам, а они без остановки текли. В подвале тихо сказал:
– Поспи, пройдёт.
Рая упала, ещё чуть-чуть поплакала и провалилась в сон.
Иван постоял над ней и подумал: «Вот война, всё калечит: и тело, и душу. Калеки привыкают и живут, а с душой-то как быть. Ей, женщине, детей рожать. Что она будет рассказывать им – добрые сказки или страшные воспоминания о войне, об убитом фашисте».
Но никто не знал ответа на этот вопрос. И он решил, что зря взял её с собой. Как ей с этим жить, но, может, ничего, выправится. Может быть.
Поправил винтовку, сползавшую с плеча, и пошел наверх, понимая, что, напуганные первым убитым, немцы будут осторожней. Но решил: что будет, то и будет. Зря, что ли, он рано вставал.
Вечером Рая сама подошла к нему и сказала тихо:
– Знаете, мне страшно.
– Что так? – удивился Иван.
– Страшно, а вдруг убьют и ничего не будет. Ничего не будет.
– Чего не будет? – не понял Иван.
– А ничего не будет. Я еще ничего не видела, ничего. Я мечтала, буду учиться.
– А тебе лет сколько?
Она помолчала и тихо произнесла:
– Мне восемнадцать.
Иван аж присвистнул, а вслух сказал:
– Да-а…
И еще раз поругал себя, что не отговорил её. Но теперь поздно, дело сделано, а ей сказал:
– Ты осторожней будь, голову не высовывай. А то фриц не посмотрит, что ты женщина. Ему всё равно, что женщина, что ребёнок. Все равно.
Рая молчала. Иван, покивав головой, сказал:
– Проспись, проспись. Сон в нашем деле – первое средство.
– Я больше не смогу.
– Да и не надо, мне больше достанется. Иди, иди спать.
Рае хотелось ещё побыть с ним, но он поторопил:
– Иди. А мне пора, не то все мои немцы разбегутся.
Рае не хотелось спать, но она послушалась Ивана, легла и заснула.
А проснулась оттого, что в подвале было тихо, словно все умерли. Но никого не было.
Она поднялась из подвала, все, сидя у амбразур, ждали немца. Сердце у Раи замерло. Она ещё раз посмотрела на всех, ей вдруг стало легко, и сказала сама себе:
– Будь что будет.
Немцы начали бросать бомбы, и все распластавшись махали руками, кричали стоящей Рае:
– Ложись, ложись.
Она отмахнулась от всех и, задрав голову, смотрела на чёрные кресты, думая: «Что он в меня, что ли, бомбы бросает. Нужна я им».
И показала немецким самолётам язык.
И правда, бомбы ложились далеко, поднимая тучи густой пыли. Григорий подскочил к Рае, схватил её за локоть, повернул к себе и, надвигаясь на неё, сказал раздражённо:
– Жить надоело?
Она сжалась, втянула голову в плечи и тихо ответила:
– Нет.
– «Нет», – передразнил Григорий, – а сама под бомбы лезешь. Ступай отсюда.
Рая, склонив голову, промямлила:
– Извините.
И спустилась в подвал, села на кровать и заплакала.
«За что он меня обидел?» – спрашивала себя сквозь слёзы.
И не знала, что ответить. Ещё чуть-чуть поплакала и успокоилась, легла и заснула.
Григорий, спустившись вниз, хотел устроить ей взбучку, но увидев свернувшуюся калачиком спящую Раю, стараясь не топать сапожищами, вышел и поднялся наверх. Осторожно поглядывая на соседний дом, недоумевал:
– Почему немцы не наступают? Чего или кого ждут?
Увидел и оторопел: по улице в их сторону, лязгая гусеницами, ползли два танка.
Григорию стало не по себе. Танки не семечки, их не разгрызёшь просто так и шелуху не выплюнешь.
Один навёл на дом орудие, а Григорию показалось, что он целится в него. И он, матерясь, упал на пол. Глухо бумкнул выстрел, и осколки кирпичей посыпались на Григория.
Куда угодил второй, Григорий не видел, убегая на первый этаж. Только показалось ему, что дом вздрогнул и зашатался, собираясь упасть.
И уже на лестнице нос к носу столкнулся с бегущим наверх Иваном.
– Ты куда, – хотел спросить Григорий, но, увидев в его руках две бутылки с зажигательной смесью, поспешил за ним.
Танк уже был под домом, уже нацеливал пушку на заложенный кирпичом оконный проём. Иван с ходу кинул одну бутылку, а следом вторую. И это уже не танк, а горящий факел. Немецкие танкисты, закрывая лица от огня, стали выбираться из танка.
Граната, брошенная Иваном сверху, успокоила их. В чёрных форменках, будто обугленные, так и остались лежать возле своего коптившего танка.
Второй танк, словно испугавшись, протяжно ворча, стал отползать назад.
