Иван вытер рукавом вспотевший лоб, выдохнул и испуг, и напряжение и, улыбаясь сквозь силу, сказал, глядя на Григория:
– Всё.
Немцы, увидев, что стало с первым танком, посмотрели на дом, на горящий танк и отступили.
Григорий пошел смотреть, как там народ поживает.
А народ, только что переживший смертельную опасность, рассказывал друг другу о чувствах, когда танк повернул на них пушку.
– Я уж подумал, что всё – каюк пришёл.
– Можно подумать, я не испугался.
И оба расхохотались, и смех выдавил наружу сидевший в них страх.
И Григорий, глядя на них, улыбнулся и порадовался, что не очерствел народ, не загрубели души.
Наступил вечер не по-осеннему тёплый, и луна засияла на небе. В такой вечер гулять бы по берегу и любоваться на Волгу, а не думать, сунутся немцы с утра или немного погодя.
Но люди смотрели на луну и думали о чём-то своём, о тёплом, о домашнем.
Когда кот появился, никто не помнил. Пришел он к ужину. Сел на пороге и стал заунывно мяукать, словно пытался на своём кошачьем языке объяснить бестолковым людям, что он хочет есть.
Они долго не понимали, а потом положили перед ним кусочек мяса и стали смотреть, как он торопливо пытался откусить кусок побольше, давясь и пытаясь прожевать, от удовольствия урчал.
Все стояли над ним и смотрели так, словно никогда в жизни не видели ни кота, ни то, как он ест.
Наевшись, разлёгся возле печки и заснул.
– Тихо, кот спит, – сказал Хельмут.
А Вилли пошутил:
– Теперь он всех мышей переловит.
Хельмут возразил:
– Если его так кормить, он про мышей забудет.
Теперь каждый вечер кот стал появляться. Вилли пошутил:
– По коту хоть часы сверяй.
– Он своего не упустит, – поддакнул Хельмут.
А сейчас кот шёл посередине улице, и никто не стрелял, потому что кот, это что-то противоестественное, что-то теплое, домашнее в этом клокочущем хаосе.
Вилли, увидев кота, обрадовался и, указывая рукой, воскликнул:
– Смотрите, наш кот.
Потом осторожно, то выглядывая, то прячась, сказал радостно:
– Наш кот возвращается.
И весь взвод, прижавшись к стене, на все голоса звал:
– Кис, кис, кис…
И с другой стороны, из дома напротив, на разные голоса кричали коту:
– Кис, кис…
Иван смотрел на него через снайперский прицел и удивлялся, как кот мог выжить. Если подумать, то ни в домах, ни во дворах, ни на улице живого места не было. Все перепахано минами, снарядами, бомбами. Как среди этого всего, гремящего и скрежещущего, он выжил? Где он прятался во время обстрелов? Только ему одному и известно про кошачий блиндаж.
Кот приходил в подвал к Вилли каждый вечер, получив свою порцию мяса и повалявшись полчаса, позволяя почесать себя за ухом, с наступлением ночи долго и заунывно мяукал, ожидая, когда его выпустят.
– Собрался к своей подружке, – шутил Хельмут, провожая его взглядом, и продолжал: – Я думаю, что он скоро приведёт её показать нам.
– И своих котят, – подхватывает Пауль.
Все смеются и представляют, как будут тискать маленькие пушистые комочки и вспоминать о доме.
– Стоп, – кричит Пауль, берёт в одну руку кота, в другую одеколон, оставшийся после смерти взводного, и обрызгивает его.
Все удивлены и спрашивают:
– Ты что, с ума сошел?
Пауль смеётся:
– Пусть придёт к ней, как порядочный кот, а не как окопный выкормыш.
Всем понравилось, что он сказал, и все улыбаются, и Франц добавляет:
– Она, наверное, накрыла для него стол. Парочка только что пойманных мышей и бутылочка довоенной валерьянки.
Хельмут подхватывает:
– Представляю, каким он вернётся.
Ходит перед всеми, покачиваясь из стороны в сторону, и, подражая коту, издаёт звуки:
– Мяу, мяу.
А кот садится и хочет себя вылизать. Запах одеколона не нравится ему, смотрит как будто с укоризной на Хельмута и убегает наверх.
Хельмут говорит всем:
– Ну, сегодня он покажет своей подружке.
Кто-то подхватывает:
– Раз двадцать, не меньше.
Никто не пошел смотреть, куда он направился. Снайпер может наказать за любопытство.
А кот перешёл на другую сторону улицы и спустился в подвал к Григорию.
Иван взял его на руки, сморщил лицо и сказал:
– Фу, как ты воняешь.
– Чем? – спросил Григорий.
– Чем-чем – немецким одеколоном.
Старшина втянул носом и произнёс:
– Это, скажу я вам, не «Красная Москва».
А Иван, подержав на руках кота, сказал слегка возмущённо:
– А ты нам ещё и блох немецких приволок.
– Вот, гады, – возмутился старшина.
– Что ж с ним теперь делать? Одеколон выветрится, а с блохами-то как быть. Одно средство опалить его, как свинью.
Рая осторожно взяла у Ивана кота и стала чесать его за ухом. Тот, вылизывая лапу, замурлыкал. Она понюхала кота и сказала:
– Одеколон как одеколон.
Иван посмотрел на них и сказал:
– Чувствует женскую руку.
– Интересно, а как его немцы зовут?
– Ганс или Фриц. Ему всё равно, лишь бы кормили. Правда, Василий?
Но Рая, сидя на краю кровати, прижав к себе кота, ощущала себя, как дома. Вот войдёт мать и позовёт обедать.
В наступившей тишине было слышно только его урчание.
Это напомнило о доме, о родных. И всем стало хорошо, словно там, наверху, война кончилась, и завтра все разъедутся по домам.
Иван, взбудораженный мирной картинкой, сказал:
