Но возвращалась Вера. Садилась на краешек койки и молчала. Нарушителю спокойствия становилось не по себе, он нервно сжимался под одеялом, а она, так словно ничего не произошло, говорила:
– Все вы герои, все вы кровь проливали в борьбе с врагом, а силы и ненависть надо тратить на фашистов.
– Правильно, – поддержали её голоса с разных сторон.
А когда она ушла, нарушитель спокойствия повернулся и сказал:
– Простите, братцы. Чёрт попутал.
– Ладно, чего уж там.
И мир воцарился в палате. И в тишине и покое прошёл день.
Нет, она не обижалась на них. Помогая им, ей казалось, она помогает сыну, и от этого на душе становилось легче. И еще она подумала, что жизнь в госпитале не такая, как описывала Катя.
Вечером пришла соседка и рассказала, что её одноглазый напился на работе, свалился в канаву и прохрапел там всю ночь. Хорошо, осень на дворе, а то бы замёрз. А она, дура, всю ночь бегала, искала, а он к утру явился. Мало того, явился, еще опохмелиться просит.
– Дала пожрать и на работу прогнала. Вот скотина.
Вера улыбнулась рассказанному и стала собираться на дежурство. Соседка посмотрела на неё, осунувшуюся и похудевшую, и сказала:
– Во, я тебе подсуропила, подсунула работёнку. Тебе и самой теперь не в радость.
– Я уже привыкла, – отмахнулась Вера.
– Придёшь со смены, заходи, махнём по чарочке.
– Хорошо, – согласилась Вера и собралась в госпиталь.
– Не пишет?
Вера вдохнула поглубже, чтоб не разреветься.
– А ты молись.
Она отшатнулась, как от чего-то скверного. Но соседка, надвигаясь на неё, сказала:
– Если бога нет, то ничего страшного не будет, а если есть, молитва поможет.
– Поможет? – неуверенно переспросила она.
– Поможет, поможет, – махая рукой, сказала та.
И она поверила. Сначала ей показалось странным говорить с кем-то, кого нет, но потом привыкла. Это была её тайна. В комнате она подходила к окну, смотрела на небо и просила:
– Господи, спаси и сохрани сыночка моего единственного. Нет у меня ничего дороже, чем он. Господи.
Слышал ли её бог, она не знала, но на сердце становилось легче. Она словно выговорилась тому, кто её поймёт.
Катя подхватила её, едва вошедшую в госпиталь, усадила на лавочке в приемном покое и сказала радостно:
– Мне письмо пришло.
– От кого? – спросила Вера, так словно у Кати не могло никого быть. Катя хитро улыбнулась, посмотрела по сторонам и, убедившись, что никого рядом нет, шепотом сказала:
– От жениха, от кого же ещё. Карточку просит. Надо пойти попросить нашего фотографа, пусть снимет.
Вере вдруг стало интересно, и она спросила:
– А познакомились-то где?
– Нигде.
– Как? – удивилась Вера.
– А так, он написал на госпиталь, я ответила. Ему наш бывший раненый адрес дал. Вместе служат.
Вере вдруг захотелось прикоснуться к чужой радости. Она обняла Катю и прошептала:
– Счастливая ты.
И вдруг ни с того ни с сего расплакалась. Катя гладила её по спине и успокаивала:
– Всё у вас будет хорошо. Вот увидите.
Вера поверила ей. Хотела верить.
Мимо них прошел комиссар, безразлично посмотрел на Катю и пренебрежительно на Веру, встал перед ними и спросил:
– Новенькая?
– Да, – ответила она, не понимая, зачем замполит интересуется ею.
– Освободишься, зайди.
– Зачем? – удивилась она.
Но он, торопясь по своим делам, повторил скороговоркой:
– Зайди, зайди, пообщаться надо.
Она дернула плечами и кивнула головой. Посмотрев на Катю, спросила:
– Зачем замполит зовёт?
Когда ушел, Катя оглянулась и, прислонив губы к уху Веры, зашептала:
– Ты осторожней с ним. Языком не тренькай. Спросит, скажи – не знаю, не видела, не слышала. Он, хитрый жук, доносы строчит. Его все боятся. Он тут с немцами воюет, а по вечерам спирт жрёт. С такой мордой фашистов бить, а он к нянечкам пристаёт. Так бы и удавила гадину. Война кончится, будет ходить и кричать:
– Я фронту помогал… Я герой… Сволочь – одно слово.
Из коридора, ведущего в палаты, раздался крик. Катя недовольно сказала:
– Опять кто-то бушует.
Вера встала и, одёрнув халат и поправив волосы, пошла на крик. Рядовой Степанов, со слезами на глазах, прочитав полученное из дома письмо, размахивая им над головой, жаловался соседям по палате, что председатель колхоза за какие-то старые обиды не дал матери зерна, положенного за трудодни. И вся палата возмутилась, и крик стоял такой, как где-нибудь на партсобрании.
Через три недели рядовой Степанов получил от матери письмо, в котором сообщалось, что в сельсовет пришла бумага с гербовой печатью, и в бумаге было прописано, что если председатель не исправит свое отношение к матери красноармейца, имеющего правительственные награды, то о таком поведении будет сообщено в соответствующие органы. И председатель, не дождавшись утра, ночью сам привёз все зерно, и даже сверх того добавку, вроде как премию.
Инициатором этого письма, как выяснили раненые, была Вера. С этого момента её авторитет вырос ещё больше. Её внимание и обязательность сделали её в глазах раненых человеком, который позаботится о них. Она понимала, где они побывали и что с ними сотворила война, поэтому к ним надо относиться чуточку снисходительнее. Её ровный, как на уроке, голос, ни у кого не вызывал раздражения.
