Вера хотела возразить и сказать, что она не может этого сделать, что это не положено. Но не сказала, подумав, кто знает, может, скоро на передовой вонзится немецкая пуля, и не станет этого могучего человека, а она ему отказала в такой малости.
А он, дёрнув ещё на себя одеяло, словно неловко ему было просить, сказал:
– Налейте, доктор.
Вера вышла и поманила за собой стоявшую у дверей Катю. Пришла к себе, налила полстакана спирта, долила воды из графина и, кивнув, приказала:
– Отнеси.
Катя на вытянутой руке понесла стакан к страдальцу. Вера, спохватившись, выбежала в коридор и громко сказала удаляющейся Кате:
– Скажи, это в первый и последний раз. Скажи, не забудь.
– Скажу, скажу, – закивала головой Катя.
Вера вернулась к себе и только села, в дверь просунулась голова здоровяка, и он радостно воскликнул:
– Спасибо, доктор, спасли меня.
– Вы зачем? Вы зачем встали?
– Да я на одной ноге припрыгал.
– Марш в постель.
– Слушаюсь, доктор. Век про вас не забуду. Стаканчик возьмите. Имущество-то казённое.
Вера встала, улыбнулась, взяла гранёный стакан и, грозя пальцем, громко сказала:
– Марш на место.
Голова улыбнулась и, исчезая, повторила:
– Слушаюсь, доктор.
Вера, продолжая улыбаться, склонилась над бумагами.
Голову он держал высоко, вытянув вперед подбородок. На длинных шлейках, цепляя колено правой ноги, болтался пистолет в кобуре, слева планшет с торчащей свежей газетой.
Раненые смеялись и спрашивали:
– Товарищ старший лейтенант, а зачем вам пистолет? Здесь немцев нету.
– По уставу положено, по уставу, – отвечал он, а сам то и дело посматривал на большие наручные часы в белом никелированном корпусе, словно куда-то боялся опоздать, на какое-то важное мероприятие, может быть, важное не только для него или для госпиталя, а для всей страны.
Человек, знавший войну только в теории, рассказывал им, вернувшимся с передовой, о том, как надо воевать. Они не возражали, понимая, что спорить со старшим по званию не только бесполезно, но и опасно, но порой, даже в открытую, смеялись над ним. Он старался этого не замечать и всегда ходил с таким важным видом, словно он один знает то, что другим неизвестно. Замполита за глаза звали Ну-ну, прозванного так за то, что по делу и без дела повторял:
– Ну-ну.
Бойцы шутили:
– Что-то нашего Ну и Ну не видно. С немцем газетой воюет.
– Это как? – интересовались вновь прибывшие.
– А так, свернёт газету и ну фрицев бить, набьёт штук десять, за крылышки – и за окно.
– За что же он их так?
– К его хлебу с маслом подбирались. Вот такой он у нас герой.
– Да-а, – усмехались раненые. – Такого бы в Сталинград, он бы показал фрицам, где раки зимуют.
А другие поддерживали, хохоча на всю палату:
– От такого героя немцы враз разбегутся.
После очередной бучи, когда дело дошло до мордобоя между ранеными, а значит, и без крови не обошлось, сил у главврача после непрерывных операций разбираться, кто прав, кто виноват, не было. Зашел в палату, посмотрел на лежащих, на кровь на подушке, недовольно покачал головой и вышел. Раненые посмотрели ему вслед и подумали:
– Сердится.
Вернулся к себе, сел и, наклонившись к столу, хрипло крикнул в приоткрытую дверь секретарше:
– Замполита позови.
Замполит вошел и сел без приглашения перед столом. Главврач поднял на него воспалённые глаза.
– Как-то не очень у нас получается с политвоспитанием.
Замполит, качнув головой влево-вправо, ответил:
– А что, газеты все получают. Политинформация три раза в неделю. Всё, как положено.
И главврач понял, что у этого человека всегда всё в порядке, и если всё вокруг рухнет, он будет стоять с чувством выполненного долга, и никто и ничто не сможет поколебать эту незыблемую уверенность в себе.
И главврач махнул рукой, так отмахиваются от назойливой мухи. Замполит встал, ещё раз качнул головой влево-вправо и вышел. Секретарша заглянула в кабинет, главврач, уронив голову на стол, спал. И даже во сне он говорил:
– Зажим, щипцы, тампон…
Секретарша осторожно закрыла дверь и решила, что допечатает после, когда главврач проснётся, и, не зная, чем заняться, встала у окна, закурила и стала смотреть на улицу, где раненые, наслаждаясь осенним солнцем, курили, сидя на лавочке, и, размахивая руками, обсуждали последние новости.
Мимо них с важным видом прошествовал замполит. Их разговор, пока он проходил мимо, прервался и, усмехнувшись ему вслед, продолжили болтать о своём. Только кто-то, дёргая рукой на перевязи, сказал, кивая в след:
– Чегой-то он трезвый.
Ему со смехом ответили:
– Да спирт в госпитале кончился.
– Вот беда-то.
После того как ключи от кладовой передали Вере, замполит вдруг осознал, что свободный доступ к спирту для него закрыт. Он, недолго думая, пошёл к Вере. Она насторожилась при его появлении, отложила ручку, посмотрела на него, как на двоечника, и спросила:
– Вам что надо?
– Разве не знаете? – возмутился замполит, глядя на неё сверху вниз. Она взяла ручку, покрутила, опять положила, посмотрела на стол, подняла голову и, глядя ему в глаза, строже, чем вначале, спросила:
– Вы что, ранены?
