На работе ходила тенью. Все понимали. В женском коллективе у многих так. Нет писем. И это ожидание – самое страшное, когда вместо письма радости можешь получить похоронку. И тогда человек теряет себя. Все понимают: надо выплакать своё горе, выкричать, отдать небу, солнцу, кому угодно, но не хранить это в себе, иначе эта боль разорвёт. Все женщины и понимают это, и поддерживают друг друга. Без этого нельзя. В одиночестве человек гибнет. Не может он страдать двадцать четыре часа. Сколько таких с неизвестностью в душе бродят вокруг.
Вера ждала. Неделя минута за минутой прошла, за ней другая, а писем не было. На работе объяснили тысячу причин, почему нет писем. И она верила. Иначе нельзя, иначе сойдёшь с ума. Работа спасала, на какое-то время позволяла забыться.
Её привели в операционную, показали на таз и сказали:
– Вынеси.
Она наклонилась, ахнула и взяла. Таз был полон крови с торчащими отрезанными рукой и ногой, и она, боясь испачкаться, несла на вытянутых руках, стараясь не смотреть. Но как не смотреть, если всё это перед тобой. Почему она не упала сразу в операционной? Её тошнило, голова кружилась, перед глазами темно, мурашки бегали по спине. Донесла до ямы, высыпала и бросилась бежать. Прислонилась к дереву и заплакала. Ей вдруг представилось, что её сыночек лежит где-нибудь без руки или без ноги. И она, цепляясь за дерево, как за надежду, сползла к земле. Хотела открыть глаза, но не смогла. Только почувствовала, что кто-то тормошит и говорит ей:
– Ничего, ничего, милая, привыкай. Привыкай. Тяжело, а что делать. Госпиталь. Сюда здоровых не возят.
Потом наступило молчание. Вера часто и глубоко задышала. А голос сказал с горечью:
– И когда эта война только кончится? Сил никаких нет.
Вера открыла глаза. Над ней склонилась санитарка. Погладила по голове и сказала ласково:
– Вставай, вставай, милая. Нечего на земле лежать. Ещё простудишься.
Вера нашла в себе силы, может быть, последние, собралась и встала. Одной рукой санитарка поддерживала её, в другой у неё был красный от крови таз. С него каплями, как дождь, на землю падала кровь.
Долго Вере отдыхать не пришлось. Она встала и пошла мыть руки. Присохшая кровь оттиралась с трудом, она терла, мылила, тёрла, а маленькие капельки въелись, не желая стираться. Стряхнула воду с пальцев, вздохнула, выпрямила спину и пошла. В госпитале работы хоть отбавляй.
И где, где эти измочаленные войной женщины находили только силы, чтобы вынести эту нечеловеческую тяжесть, не сломавшись ни телом, ни душой.
Об одном Вера не хотела думать – о том, что руки, которые лежат в яме, кого-то обнимали, гладили, а ноги ходили, спотыкались, падали. А как же люди, оторванные от своих частей тела, смогут ли они жить так же, как жили. Нет, не смогут. И к этому надо привыкнуть и с этим жить. Но как, как, когда тебе двадцать с небольшим? И ты ещё ничего толком не видел и не чувствовал, кроме страха. Кроме страха, который рано или поздно уйдёт, но руки и ноги-то не отрастут. И всю оставшуюся жизнь все будут смотреть вслед и говорить шепотом из жалости:
– Калека.
Страшно, когда сам человек поймёт и, проклиная судьбу, закричит, завоет:
– Кому я нужен? Калека! Кому?
Вера была в полузабытьи. Вошла санитарка и подала ей наполовину полный стакан.
– Что это? – спросила Вера.
– Пей. Лекарство. Легче будет.
Вера выпила и поняла – водка. Сморщилась и закрыла глаза. Санитарка, толкая ей в нос кусочек чёрного хлеба, приговаривала.
– Зажуй, зажуй, а то захмелеешь.
Водка обожгла, и ей стало легче, подскочила и, пошатываясь, сказала сама себе:
– Надо идти.
Вера шла, держась за стены, боялась упасть. Водка расслабила, но не помогла. Катя набросилась на неё:
– Где тебя носило?! Раненые голодные, а тебя нет. Я тут одна за двоих. Чуть живот не надорвала.
Руки и ноги из головы не выходили. Ещё три дня после этого ходила под впечатлением. Даже ела с трудом. Запах крови и йода, казалось, впитался в неё навечно. Уже потом в больничной суете, когда ни о чём, кроме работы, думать было некогда и нет сил, чуть-чуть забылась. Но проходя мимо этой бездонной ямы, вздрагивала и спешила отойти подальше, боясь заглянуть и увидеть эти человеческие куски, как будто они там живые, шевелятся и пытаются выбраться из ямы, чтоб разыскать своих хозяев.
В седьмой палате умирал солдат Иван Семёныч. Сил у него не было не то что писать, а и дышал-то с трудом. Позвал Веру и попросил:
– Ты, дочка, помоги мне.
Она села рядом на табурет.
