На него, ощетинившись карабинами, со страхом смотрели немцы. Он отскочил обратно, кинул гранату в комнату и прижался к стене. Дом, казалось, вздрогнул, но остался стоять.
Иван заглянул, двое, изорванные в клочья, лежали лицами вниз. А в углу не человек, а какое-то кровяное месиво в немецкой шинели, ещё шевелилось, пытаясь подняться.
Иван чуть ли не в упор, не целясь выстрелил, немец дернулся, словно хотел отползти и спрятаться. Ладонь, державшая карабин, разжалась. А Иван понимая, что это ещё не конец, весь напрягся, готовый каждую минуту или к чужой, или к своей смерти, и заглянул в соседнюю комнату. Комната была пуста.
Вдруг силы оставили Ивана. Прислонился к стене, сполз и сел на корточки, понимая, что сидеть нельзя. Появись немец, или штык воткнёт, или пальнёт. Надо двигаться, а сил не было. И на этом закончится земная жизнь для Ивана. Встал и пошёл в дальнюю комнату.
Леонид бежал наверх по лестнице вслед за другими и орал, как все:
– А-а-а-а!
Все разбежались по этажу. Леонид, споткнулся, поднялся, вбежал в большой зал.
На Григория наседали два немца. Он отступал, отмахиваясь от них винтовкой. Леонид ткнул немца дулом в спину и, сам того не ожидая, в упор выстрелил. Немец, уронив карабин, согнулся вперёд, потом назад и упал под ноги Григория. Другой оглянулся и прикладом так припечатал Леонида в грудь, что у того в глазах потемнело. И упал он как подкошенный.
А Григорий, пока немец не успел повернуть к нему голову, воткнул в него штык. У того глаза наружу повылезали, и брызнули слёзы, захрипел и выронил карабин, пошатываясь влево-вправо и держась за ствол «мосинки», словно хотел сорваться со штыка. Григорий выдернул штык, и немец рухнул на Леонида.
Очнулся Леонид от того, что кто-то тяжелый, навалившись на него, хрипел, обливая его теплой липкой кровью. С большим трудом отвалил его в сторону, поднялся и пошел по коридору, голова кружилась.
Вошел в комнату, в углу, направив на него дуло автомата, сидел молодой немецкий солдат и говорил жалобно:
– Найн, найн.
Хотел и Леонид что-то сказать, а в горле пересохло. Так спиной вперёд и вышел из комнаты. И только тогда понял, что руки онемели и силы кончились.
Немцы, кроме убитых, пропали, как растворились. Старшина бегал по этажам и кричал:
– Рая, Рая!
На полу лужи, как после кровяного дождя. Старшина наступал в них, и красные следы тянулись за ним.
Рая лежала на полу, и глаза её были открыты. Казалось, она отдыхает. На груди, напротив сердца, гимнастёрка была чуть надрезана, и края надреза, как бахромой, краснели кровью.
Старшина встал над ней и, потрясая винтовкой, закричал:
– Сволочи!
Гулкое эхо пробежало по пустым коридорам и вернулось обратно. На голос старшины стал собираться народ. И руки сами собой потянулись к каскам. Голова Григория тряслась, Леонид плакал и растирал слёзы кулаком по щекам. Иван отвернулся, чтоб никто не видел его лица.
Старшина нёс её на руках, боясь уронить. Все шли за ним и вздыхали. Похоронили в воронке рядом с домом. Завернули в плащ-палатку и засыпали землёй. И чтоб не забыть, воткнули прикладом вверх немецкий карабин.
Старшина сидел на земле и, раскачиваясь из стороны в сторону, тихо выл. Вытирая слёзы, говорил с горечью, словно оправдываясь перед всеми:
– Последнюю не уберёг. Последнюю.
Григорий, тронув его за плечо, тихо произнёс:
– Вставай, пошли, что теперь сделаешь. Что?
Старшина заплакал опять.
Иван с Григорием подняли его и повели. А он шел, повернув голову, не в силах оторвать взгляда от могилы. А слёзы текли и текли. И только в подвале выдохнул и сказал, обращаясь ко всем:
– Ведь девчушка совсем. Ребёнок ещё. Вот война. Господи, да что ж это такое?!
Все молчали, у всех, как и у старшины, было тяжело на душе, словно отняли у них самое дорогое. Тоска одолела. Даже еда не порадовала.
Руки бы отмыть от присохшей немецкой крови. Но чем?
Ее котелок сиротливо стоял нетронутый. И все старались не смотреть в эту сторону. Но смотри не смотри, а ничего не изменишь. Раи нет.
Старшина, поднеся к глазам, долго рассматривал немецкий штык-нож, потом отодвинул и сказал:
– Им хорошо поросят резать.
Взмахнул им, как саблей, и воскликнул:
– Раз и готов, раз и готов!
Ночью старшина поднялся. Григорий подскочил:
– Ты куда?
– Закудыкал, добра не жди. Сейчас вернусь.
Но ни сейчас, ни скоро старшина не вернулся, а обнаружился только под утро, весь в крови. Григорий, глядя на него, удивился:
– Ранен, что ли?
– С чего ты взял?
– Да ты весь в крови.
– Мимо немцев шёл, об них и испачкался.
Григорий всё понял, с одной стороны, он не осуждал старшину, а с другой – боялся, что может запросто потерять ещё одного человека, к которому сердцем прикипел. Поэтому больше попросил, чем приказал:
– Немцев били и будем бить. За Раю и всех, кого они жизни лишили. Приказать тебе не могу, а просить прошу. Ты лучше с Иваном поработай.
– Да какой из меня стрелок. Только патроны переводить.
Иван, проснувшийся и вникший в их разговор, сказал:
– Немец не белка, шкуру беречь не надо. А по ночам бродить не дело.
– Да я за Раю, – возмутился старшина.
