– Обещай мне.
– Что, Митрофан Степанович, что?
– Обещай мне за меня немца убить. Сам не успел и, видно, не успею.
– Двух убью.
– Одного убей. Успокой душу. Как убьешь, скажи: «Это твой, Митрофан Степаныч».
– Убью, обязательно убью.
– Спички.
– Что спички? – переспросил Александр.
– Спички в кармане гимнастёрки возьми. Пригодятся… Не хочется рано помирать. Добить бы супостата до конца, хоть одним глазком взглянуть, как Гитлер в муках корчится… – с этими словами и затих.
Пока копал могилу, пока зарывал, ставил крест и химическим карандашом на оскобленной деревяшке выводил «Митрофан Степанович», день уж повернул к вечеру. И еще он подумал: «Обещал Митрофану Степановичу, надо сделать. Ладно, – оправдывал он сам себя, – в горячке некогда. Это не курицу зарубить. Буду жив, выполню».
Только ближе к обеду добрался до первых костров. Они поманили теплом и запахом. Шелестя опавшей листвой, повернул к ним. Его остановил окрик:
– Стой, кто идёт?!
– Свои.
– Свои отдыхают.
– Тогда стреляй.
После обеда отдыхать не пришлось. Прибежал боец и, приложив руку к пилотке, взволнованно доложил:
– Немцы на дороге.
Лейтенант, спокойно доедая кашу, спросил не вставая:
– Сколько?
– Да тридцать, наверное, наберётся.
Лейтенант встал, оглядел всех. Александр Николаевич поднялся, подошел к лейтенанту и, приложив пальцы к виску, сказал:
– Разрешите мне.
– Как зовут?
– Александр Николаевич.
– Бери «максим», патроны и людей. Покажи им кузькину мать. Гранаты не забудь.
Все наблюдали, как с подводы сгрузили пулемёт, как начали окапываться. Остальные построились и пошли вперёд. Через полчаса показались немцы, грязь их утомила. Шли они понурые, в четыре ряда. Справа шел офицер. Николаевич спросил бойца:
– Ты как с пулемётом?
Тот даже обиделся.
– Был вторым номером.
– Так смотри, я снимаю офицера, а уж ты за мной поддай жару.
– Не привыкать.
Александр Николаевич прицелился во вторую сверху пуговичку офицерского мундира и сказал про себя:
– Это твой, Митрофан Степаныч.
Винтовка бумкнула. Немец остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. Постоял, словно раздумывая о чём-то, присел и завалился на спину, чтоб больше никогда не подняться.
Идущие за ним, ещё по инерции шагнув вперёд, вдруг на мгновение замерли. И тут затарахтел пулемёт. Немцы, отбегая в разные стороны, припадали к спасительной земле. Кто-то замешкался и тут же упал.
Нет, немцев пулемёт не испугал, а только озлобил. Они стали отстреливаться.
– Обойдут, – подумал Александр Николаевич.
Пулемёт вдруг замолчал. Уронив голову, пулемётчик безжизненными глазами смотрел на Александра Николаевича.
Думать некогда, немцы наползали. Пара гранат – и от него мокрое место останется. Отодвинув пулемётчика, брызнул очередью. Железные кресты немцам не светили, и они стали отползать.
Посмотрел на пулемётчика, глаза того подёрнулись пеленой. Пулемёт дотарахтел ленту и замолк. Запасной не было. Александр Николаевич пожалел только, что помощников нет, а одному пулемёт не дотащить. Отполз подальше, поднялся, накинул ремень винтовки на плечо и поспешил догонять своих.
У самых крайних домов окликнул часовой:
– Куда, Николаевич?
Узнав посыльного из штаба, улыбнулся и сказал, радуясь знакомому человеку:
– Куда, куда? К вам. Где народ-то?
– За домом гоношатся.
Николаевич обошел дом. Штабные таскали документы в подвал. Он покивал головой и подумал: «Тут писанины – читать не перечитать».
А штабной покрикивал на помогавших разгружать документы бойцов:
– Осторожней, не дрова носите.
Они посмеивались над ним, продолжая таскать в подвал документы.
Комполка не появлялся. И начштаба смотрел на карту, силясь понять, где держать оборону и где теперь батальоны.
Батальоны обживали два соседних дома. Во дворе запалили костерок, чаю согреть решили. Батальонные сидели на лавочке у входа и о чём-то беседовали. Посыльный прервал их разговор и сказал, что начштаба их ждёт. Они нехотя поднялись и пошли за ним в подвал.
Начштаба, глядя на вошедших, сказал:
– Надо бы рекогносцировку сделать.
Батальонные переглянулись и сказали в один голос:
– Уже всё посмотрели. Пойдёмте лучше чайку попьём, пока горячий.
Начштаба, потирая руки, радостно воскликнул:
– Чай – это хорошо.
А комбаты спросили:
– А командир-то где?
Начштаба дёрнул плечами и ничего не ответил.
«Отыщется, если жив», – подумали батальонные.
Чай пили долго и молча, говорить было не о чем. Стемнело быстро, разошлись спать. По дороге в свой подвал Михеич подумал, какая-то погода будет завтра. Хорошо бы дождь ливанул, чтоб немецкая авиация не висела день-деньской над головой. Чтоб утром устроить всё как надо, а не с бухты-барахты, как бывает под вечер в спешке.
Разбуди Вилли среди ночи и спроси:
– Когда день рождения Гитлера?
Он без запинки ответит:
– Двадцатого апреля 1889 года.
Но сейчас не до сна. Утром наступление. Казалось, каждый новый день ужаснее предыдущего.
Наступает Вилли и его рота. Если тридцать человек – рота, то что такое взвод.
